Каша оказалась пряной. Аннелиса не пожалела тмина, чтобы внести разновкусие в однообразие. Гороху в Ниене ели много, потому что сеяли много. Его сажали на новом поле, чтобы через шесть-семь лет земля от него становилась тучна и пригодна для выращивания чего-то дельного. Вокруг Ниена были засеяны горохом многие поля, где истощили землю рожь и овёс. Даже понаехавшие шведы начинали есть гороховый суп через день, а не по четвергам, как привыкли у себя на родине.

Пучило с гороха знатно.

Яакко и солдат шуровали ложками молча. Друг на друга они не смотрели.

– Что, Яакко, опять всю ночь волков пугал? – спросил купец.

Бобыль отмалчивался.

– Он на это горазд, – сказал солдат.

– Ну, было дело, – буркнул Яакко.

Тогда купец взял кувшин и налил по большой деревянной кружке пива, чтоб горох лучше бродил.

После завтрака они втроём двинулись по делам своим. Торговые люди – к магазинам, а солдат – в крепость. Пути их разошлись. Яакко кивнул ему на прощание и солдат тоже кивнул, но они не сказали друг другу ни слова.

Проложенная вдоль берега Королевская улица была замощена плахами. Подгнившие, они вихлялись, брызгала на туфли жижица. Посады возле крепости Ниеншанц обустраивали таким образом, что возле порта и рыночной площади поселились шведы и знатные выходцы из германских земель, за Чёрным ручьём – купцы и ремесленники из Мекленбурга, а за ручьём поменьше отстраивались самые недавние бюргеры вроде Малисона и всякие финны, так что идти было далеко. Возле каменной кирхи встали. Смотрели на поражённый молнией крест. Омрачённый храм стоял посреди большого церковного двора, обнесённого оградой, в пределах которой располагалось кладбище. Место это, всегда торжественное, теперь пугало.

– Что делается… – Малисон перекрестился, а вслед за хозяином поспешил осенить себя крестным знамением его работник.

– Не иначе, Всевышний знак подаёт.

– Дурак ты, Яакко. Не приведи Господь, и избави нас от этих знаков.

Убоявшись неведомо чего, купец перекрестился ещё раз и поспешил прочь, как бы оберегая себя от неведомой напасти. Заговорил о будущем, утешая себя:

– Бог даст, детишки подрастут, я дом надстрою. Да пошире сделаю, вынесу на задворки и подопру столбами, как шведы у себя ставят. Вот у нас на Севере избы рубят сразу просторные, чтобы всем хватило надолго. Они веками стоят, а тут гниют и рассыпаются быстро. Думаю так: здесь дома из кирпича ставить. Кирпич, он хоть дороже леса, а простоит куда дольше. Единственный правильный материал для строительства в Ингерманландии. Из кирпича надо строить, в кирпиче всё будущее!

– Так построй кирпичный завод, – ухмыльнулся Яакко. – Перебей торговлю у мастера Брёйерса.

– Антон Брёйерс на своём «Тегельбруке» делает кирпич печной, калёный, а я буду делать строительный, и не стану ему помехой. – Купец остановился у запертой лавки, вытащил из кармана кольцо с ключами на верёвочке. Вынул из проушины замок, а бобыль снял и отставил от двери засов. – А вот если город будет расширяться, я, ей-богу, заведу свой завод, ты попомни мои слова! Истинно тебе говорю, за кирпичом в Ниене завтрашний день.

Лавка «Бери у Малисона» стояла в торговом ряду лицом на рынок, спиной к Средней улице, куда выходили ворота магазина, и к ним удобно было подъезжать на телеге. Не привлекая местоположением, она могла похвастаться разнообразием. На полках лавочной комнаты красовались товары купеческие, привезённые из русских земель: бурки, рукавицы, персидские одеяла, замша, красная и белая юфть, сафьян, хлопчатая бумага, нитки тонкие разные, подбои заячьего меха. Отдельными стопками лежали кожи подошвенные и козловые, шкуры коровьи и овчины. Из магазина доносили ароматный вклад бочки с поташем, куски воска и рыбьего клея. Были на полках и товары заморские: английское сукно, табак трубочный и табак нюхательный, медные котелки, оловянная посуда и даже фаянс, много лет стоящий без движения. Также на магазинном складу водилась выкупленная из королевских амбаров соль, которую охотно забирали русские.

У Малисона было заведено садиться в лавке спозаранку. Народ ещё не начал ходить, а он уже тут как тут.

Не прогадал.

Словно вода в дырочку, устремился в открывшуюся возможность первый гость – незнакомец в моряцкой одежде, трёпаной, но не грязной, то есть ещё не спал в канаве, да и рожа не попадалась на глаза.

«С ”Лоры”, только сошёл на берег», – прикинул Малисон и добыл из небольшого запаса английских слов приветствие:

– Гуд монинг.

– Хорошего дня! – обрадовался моряк и, догадываясь, что в Ниене так легче поймут, заговорил на платтдойч как хороший уроженец Антверпена, откуда был, по всей видимости голландской хари своей, и нанят: – Возьмёшь табак?

– Показывай, посмотрим, – Малисон провёл рукой по прилавку, выказывая радушие, однако таким образом, чтобы обозначить и пределы благосклонности.

Закон запрещал покупать у матросов, так как носили они в обход таможни, но все купцы брали по мелочи, с оглядкой, ибо втай выходило дешевле.

Моряк достал из-под полы свёрток, перетянутый чистой верёвочкой. Раздёрнул узел. Свёрток сразу разбух. Табак был не слежавшийся, в меру влажный.

Малисон взял щепотку крупных, светлых завитков, растёр пальцами, понюхал. Ароматный был табак и не отдавал плесенью.

«Хорош», – подумал он, но виду не подал.

Яакко наблюдал.

Малисон положил свёрток на чашку весов.

– Ты с «Лоры»? – как бы невзначай спросил он, чтобы матрос не загонялся мыслью о высоком качестве товара.

– С «Лоры».

– Как там капитан Парсонс? – Малисон деловито ставил на другую чашу гирьки. – На борту или в «Медном эре»?

– Вчера вернулся.

– Как его самочувствие?

– Капитан в добром здравии. – Матрос наблюдал, как уравновешиваются плечи весов.

Табак потянул на английский фунт. После короткого торга Малисон благодушно отсчитал монеты. Беспошлинный товар, продавать который моряк опасался, но в то же время алкал возлияния, самим присутствием своим грел душу купца.

Когда матрос отчалил, Малисон лучезарно улыбнулся и предложил:

– Не желаешь ли раскуриться, Яакко?

– Ещё как желаю! – оживился бобыль.

Они набили трубки. Яакко высек и раздул огонь, а потом услужливо подал трут хозяину. Малисон примял табак в яблоневой чашечке, опустил на него пламя, затянулся несколько раз и вернул трут бобылю. Они стояли в лавке и курили, овеянные прозрачными клубами голубоватого дыма, пронизанного утренним солнцем через открытую дверь.

День начинался хорошо!

– Возьми-ка, Яакко. – Малисон достал свой кисет, пересыпал остатки старого табака бобылю, а себе набрал нового, хорошего.

– Вот благодарю! – от чистого сердца ответствовал бобыль. – А то мы с солдатом скурили всё давеча.

Свёрток с добрым табаком Малисон убрал в укладку и запер, окинул хозяйским взором лавку напоследок.

– Пройдусь, поговорю с людьми, – как обычно, сказал он.

Застегнул кафтан, поправил пряжку на пузе и отправился по делам самым важным – разговаривать.

Кабак, или, по-шведски, – кроге назывался «Медный эре», потому что эту монету никогда не брали на таможне. Там было принято расплачиваться серебром. Кроме того, кружка доброго пива стоила медный эре, а кружка лёгкого пива и того вполовину – фюрк. Малисону шведская система нравилась, легко было считать по пальцам. Два медных эре составляли серебряный эре, или восемь медных пеннингов. В марке было восемь эре серебром, а в далере – четыре марки. Попадались весомые монеты риксдалеры, за которые давали шесть марок и один эре серебра, но в Ингерманландии они были редки.

На рынке поговаривали, что ночью приехал большой обоз с хлебом из Москвы. Купец поспешил до кабака в надежде повидать знакомых с русской стороны, поговорить по душам, а то и выгоду какую извлечь. «Медный эре» был заведением справным. Длинный, обширный, с двумя печами и слюдяными оконцами, пропускающими много света, кроге предоставлял ночлег всем желающим, когда питейное дело в позднее время закрывалось. Малисон вошёл и сразу увидел гос-тей. За длинным столом сидели мужики в поддёвках. Лица не новгородские, круглые. Говор протяжный, московский. Они вылупились на подошедшего к ним дородного рослого купчину в немецком платье, не признавая в нём даже помора, и удивились, когда он заговорил по-русски.

– Утро в радость, добрые люди, – приветствовал Малисон. – Из Москвы к нам пожаловали?

Мужики негромко загалдели, отвечая приветом, но самый здоровый, с бешеным взором, прогудел с усмешкою:

– И тебе не хворать, уважаемый. С какой целью интересуешься?

– Без интереса, – миролюбиво объяснил Малисон. – Знаю, что вы хлеб привезли, а хлеб государев, его король купит. Мне тут никакого интереса нет, – и со значением добавил: – Хочу узнать, что за город такой – Москва?

Сидевший рядом с диким мужиком ладный и не пашенного вида москвич внятно ответил:

– Никогда там не бывал.

Москвичи засмеялись – кто негромко, кто от души, кто взаправду скалил зубы, а кто по простоте радовался, что старший уел латыша.

– Нишкни, Тимошка, – осадил старшина дикого, который собрался вновь надерзить, и с ожиданием вперился в купца умными глазами.

– Я – Егор Васильев сын, – представился купец. – А ещё меня зовут Малисон.

– Иван Якимов, – спокойно сказал ладный москвич и поднялся с лавки. – А это Тимошка Зыгин, ты на него не серчай. Пойдём, выпьем, я тебе расскажу про Москву.

Ушли в дальний угол за пустой в неурочный час стол, куда Малисон распорядился подать снапса да закуси. Кабацкие смекнули, что купец пошёл обделывать дела, и не мешкали с яствами, рассчитывая на его щедрость.

Опрокинули по чарке за встречу. Потом Якимов спросил:

– Уверен, что место надёжное?

Он был русским, только что приехал в Ниен, знал ответ на тайные слова, то есть с ним можно было говорить. Малисон обвёл взглядом просторный кабак.

– Вечером, когда рынок закроется, приходи ко мне. Дом в конце Выборгской улицы, в нём рама со стёклами. Он один такой, ты его сразу найдёшь. Или спросишь, где Малисон живёт. На нашем конце по-русски понимают. Я тебе всё обстоятельно обскажу.

– Приду, – сказал Якимов и негромко прибавил: – Как там?

– Воюют, – совсем тихо ответил купец. – Но меж собой. Не про нас. Пока что.