Он идёт быстро, слишком близко, не думает о защите, только давит вперёд, и в следующую секунду он уже почти вплотную. Перехватываю его руку, сбивая траекторию, вхожу корпусом, ломаю его движение и вбиваю клинок под рёбра, глубоко, с усилием. Он дёргается, пытается вдохнуть, но вместо воздуха выходит кровь, хрип, и я уже вытаскиваю лезвие, оставляя его падать.

Но за ним ещё двое.

Они не останавливаются.

Не смотрят на тех, кто падает рядом.

Я смещаюсь, не давая им зажать меня, но пространство вокруг начинает меняться — их становится больше, они давят плотнее, и каждый новый шаг требует больше, чем предыдущий.

Кровь уже везде.

На руках.

На одежде.

На земле под ногами.

Она смешивается с грязью, становится скользкой, и один из них рядом падает не от удара — просто теряет опору, поскальзывается, и в этот момент клинок проходит ему в шею, почти без сопротивления.

Где-то справа один из наших падает на спину, пытаясь закрыться, но не успевает — его добивают сразу, быстро, без паузы, и я вижу, как его тело остаётся лежать, неподвижное, уже никому не нужное.

Я снова принимаю удар, отводя клинок в сторону, и в тот же момент вхожу ближе, слишком близко для него, чтобы он смог развернуться, лезвие проходит через горло, разрывая, оставляя за собой рваную линию крови, которая сразу вырывается наружу.

Но за ним уже следующий.

И ещё.

Они давят числом.

Это становится ясно по тому, как линия начинает прогибаться, как между нами появляются зазоры, как приходится закрывать больше, чем раньше.

Я смещаюсь, выравнивая позицию, и в этот момент передо мной появляется один из тех, кто шёл впереди.

Он двигается иначе.

Шире.

Тяжелее.

Смотрит прямо.

Мы сталкиваемся сразу, клинки сходятся, удар глухо проходит по руке, но я держу, не давая продавить, он на секунду отступает, не разрывая дистанцию полностью, задерживает на мне взгляд и говорит, почти спокойно:

— Ты забрал то, что принадлежит нам.

Я не отвечаю.

Он делает шаг ближе.

— Наших людей. Нашу силу. Думаешь, это так останется?

Я сжимаю рукоять сильнее.

— Мы пришли забрать всё обратно.

Мы сталкиваемся снова, почти вплотную, он не даёт ни шага назад, давит сразу, тяжело, с силой, пытаясь продавить меня вниз, я удерживаю этот удар, уводя клинок в сторону, разворачивая корпус, чтобы не дать ему закрыть меня полностью. Он не один. Второй появляется справа почти сразу, встраивается в движение без паузы, и теперь они работают вместе, перекрывая углы, не давая мне пространства ни на шаг, и это уже другой бой — не про точку, а про давление.

Я смещаюсь, не давая им зажать меня между собой, ловлю первый клинок, сбрасываю его в сторону, сразу же разворачиваюсь ко второму, перехватываю его движение, вхожу ближе, ломая дистанцию, клинок проходит по телу, разрезая, но я не задерживаюсь ни на секунду, потому что первый уже возвращается, и если остановлюсь — он закроет меня сразу. Удар проходит рядом, слишком близко, и я чувствую, как воздух рвётся у лица, но не даю себе сбиться, вхожу снова, резко, глубже, заставляя их работать быстрее, чем они рассчитывали.

И в этот момент пространство рвётся другим звуком.

Резким.

Выстрел.

Он проходит по всему полю, вырывается из общего шума, и сразу за ним второй, и это уже не случайность, не один человек — это линия, это огнестрел, который они вводят в бой, не думая ни о чём, кроме того, чтобы сломать нас быстрее.

Я не отвожу взгляд от тех, кто передо мной, но голос пробивает это мгновение.

— Грей! — крик Криса рвётся, срывается, не похожий на него, в нём есть то, что не оставляет выбора.

Голова поворачивается сама.

На долю секунды.

И этого хватает.

Грей ещё стоит, не понимая, что произошло, но кровь уже выходит через одежду, быстро, слишком быстро, расползается по груди, и в следующую секунду его отбрасывает назад. Он падает тяжело, не пытаясь удержаться, и перед ним уже стоит один из Нордара с оружием в руках, не останавливается, не проверяет, жив он или нет.

Выстрел.

В упор.

Тело дёргается и замирает.

И в этот момент внутри что-то сдвигается не словами, не мыслью — просто резко, глубоко, потому что это Грей, потому что он был здесь всегда, потому что он шёл с нами с самого начала, и теперь его просто нет, прямо на глазах, в одном движении, без возможности вернуть это назад.

Но я не могу туда пойти.

Не могу сорваться.

Потому что они не дают.

Первый снова входит, клинок идёт прямо в меня, второй уже смещается, закрывая бок, и если я сейчас отпущу — меня разрежут здесь же, без шанса даже сделать шаг. Я принимаю удар, резко, уводя его вниз, сразу же разворачиваюсь ко второму, сбивая его движение, вхожу корпусом, ломая дистанцию, клинок проходит по нему глубже, чем нужно, кровь вырывается сразу, тёплая, тяжёлая, заливает руки, но я уже вытаскиваю лезвие, потому что первый снова рядом.

Я не даю им соединиться.

Не даю взять меня в кольцо.

Двигаюсь быстрее, чем они успевают закрыть.

Но за ними уже следующие.

Я поднимаю взгляд на мгновение, и картина становится яснее, чем нужно.

Наши падают.

Сразу несколько.

Крис всё ещё рвётся вперёд, но его держат, врезаются в него с двух сторон, не давая пройти, кто-то из наших падает рядом с ним, кровь заливает землю, кто-то пытается подняться и не успевает — его добивают сразу, быстро, без паузы.

В этот момент среди криков и металла появляется другой звук.

Выстрелы.

Кто-то из наших всё-таки достаёт огнестрел, но их мало, слишком мало, и это сразу слышно — короткие, редкие хлопки теряются в общей массе, не перекрывают давление, не ломают их движение. Они не останавливаются. Не отступают. Просто принимают это и идут дальше.

Передо мной тот же.

Я вхожу в него резко, не давая ему снова собрать дистанцию, сбиваю его движение, клинок проходит глубже, чем раньше, и на этот раз я не отпускаю сразу — вбиваю, давлю, пока не чувствую, как он ломается под этим. Он пытается удержаться, сделать шаг назад, но уже не может, я вырываю лезвие, оставляя его падать.

Вырываюсь вперёд, пробивая линию, и в этот момент поворачиваю голову, потому что что-то выбивается из общего ритма боя — резкое движение, слишком точное, слишком опасное.

Аксейд.

Он чуть в стороне, держит линию, двигается так же собранно, как и всегда, но перед ним уже появляется один из них с огнестрелом, поднимает руку, не тратит ни секунды на раздумья.

Я успеваю увидеть это полностью.

Как ствол поднимается.

Как Аксейд реагирует.

Он не отступает. Не уходит в сторону. Он входит в это движение навстречу, поднимает меч и сбивает ударом по руке, выбивая пистолет в сторону, ломая траекторию, и на долю секунды кажется, что он успел.

Но выстрел всё равно срывается.

Глухой, рваный звук взрывается прямо рядом с его головой, слишком близко, почти в упор, и я вижу, как это проходит через него, не касаясь тела, но задевая куда глубже.

Он замирает на мгновение.

Не падает. Не выпускает оружие. Но я вижу это в его лице, в том, как на секунду теряется фокус, как взгляд уходит не туда, где сейчас бой, а внутрь, туда, куда он не пускает никого.

И в этот момент меня накрывает воспоминание.

Как он тогда стоял, ещё ребёнком, когда всё только началось, когда эта способность не давала ему ни секунды покоя, когда каждый звук не просто слышался — врезался, ломал, давил со всех сторон, не оставляя возможности закрыться или отгородиться.

Я помню, как он держался.

Как сжимал челюсть, как пытался не показать, что происходит внутри, когда на самом деле его рвало этим потоком, когда даже шаги по коридору могли выбить из равновесия, когда голоса, металл, любые резкие звуки накрывали сразу всем объёмом, и от этого некуда было уйти.

Он тогда не мог это контролировать.

Это ломало его.

И я вижу это снова.

На его лице.

Тот же момент, когда звук проходит слишком близко, когда он врывается в него не как обычный выстрел, а как удар, который он не может остановить.

Аксейд держится.

Он не падает, не выпускает меч, но на долю секунды его выбивает, и этого хватает.

Боец из Нордара двигается дальше быстро, без лишних движений, достаёт клинок на ходу и сокращает расстояние за один рывок — в этом уже нет ни проверки, ни колебаний, только точное намерение закончить начатое.

Аксейд ещё не успевает полностью вернуться в бой, его тело уже здесь, но тот звук всё ещё держит его, сбивает, рвёт концентрацию, и этого мгновения оказывается достаточно.

Клинок входит в него резко.

Глубоко.

Удар не скользит, не цепляет — он проходит внутрь, не встречая сопротивления, и я вижу, как это доходит до него не сразу, как его тело сначала пытается удержаться, удержать линию, удержать себя, а потом срывается.

— Аксейд!

Голос выходит сам, срывается из груди, но он не реагирует.

Он меня не слышит.

Не сейчас.

Не после этого выстрела, который всё ещё гремит в его голове, перекрывая всё остальное.

Его пальцы сжимают меч, но уже не так, как раньше, не с той точностью, не с тем контролем, колени подламываются, тело даёт сбой, и он падает.

Земля встречает его резко.

Кровь выходит сразу, тёмным пятном, которое расползается по одежде, и он, не отпуская до конца оружие, другой рукой инстинктивно зажимает рану, но это движение уже не спасает, оно только задерживает неизбежное.

Я рвусь к нему.

Не думая.

Передо мной встают сразу двое, пытаются перехватить, закрыть путь, но я не останавливаюсь, врезаюсь в них, срезаю одного ударом в шею, второго разворачиваю и ломаю движение, даже не глядя, куда он падает.

Мне нужно дойти.

Но расстояние всё ещё есть.

И этого хватает, чтобы тот, кто ударил, не остановился.

Он уже стоит над Аксейдом.

Смотрит вниз.

И без спешки нагибается, вцепляется в рукоять, которая всё ещё в теле, и одним резким движением выдёргивает клинок обратно.

Кровь выходит ещё сильнее.

Аксейд дёргается, тело срывается в этом движении, но он всё ещё пытается держаться, всё ещё не сдаётся, даже сейчас.

И тот уже поднимает клинок снова.

Чтобы закончить.

Я вижу это.

И понимаю, что не успеваю.