Глава 2

Внезапно огромные капли дождя горизонтально швырнуло в оконные стёкла. Некоторые зрители испугались и отступили назад. Самолёт, который всего несколько секунд находился в воздухе, странно закачал крыльями, затем его внезапно, словно гигантской невидимой силой, с неимоверной мощью почти вертикально обрушило на землю.

†

В зале стало неестественно тихо — так, как Соня никогда прежде не испытывала.

— О боже… — вырвалось у неё.

Она вся сжалась, словно парализованная. Рука, державшая чашку, побелела. Она смотрела на людей на смотровой площадке.

Когда мелкие обломки стали биться о стеклянные стены, Соне показалось, будто та злая, невидимая сила, которая только что уничтожила самолёт, теперь напала на людей. Будто эта сила ломала людей одного за другим, как зубочистки, оставляя их с побелевшими лицами. Некоторые из них опускались на пол, многие плакали, некоторые кричали, все были поражены и отмечены катастрофой — кроме него.

Мужчина не упал, не плакал и не выглядел сломленным. Он лишь больше не прислонялся к стене, а стоял, слегка наклонившись вперёд. Соне казалось, будто она видит, как слепая, яростная сила остановилась перед ним. Будто она с жестокой спокойностью оценила его, а затем деловито, медленно и равнодушно положила ему руки на плечи и упёрлась коленом в его спину. Резкий рывок — как когда кому-то вправляют кость, — затем сила отпустила его и продолжила бушевать. Он стоял там, прямо, не согнувшись, среди падающих людей. Бледный, без единой слезы́, в то время как вокруг него рушилась действительность.

Тогда Соня осознала, почему она здесь и что должна делать. Она бросила короткий взгляд на хаос на площадке и во всей зоне вылета и выбежала из кабинета. Первые пять минут среди плачущих людей были тяжёлыми, и Соня чувствовала себя беспомощной. Ей понадобилось время, чтобы справиться с ситуацией. Затем сработал автоматизм, возникший из её подготовки, и Соня взяла себя в руки.

Она подходила к людям, которые сидели на полу или лежали, помогала им подняться, вела их к стульям и говорила слова утешения. Как бы это ни было непостижимо — Соня приспособилась к ситуации и снова действовала почти нормально. Насколько вообще сейчас можно было говорить о нормальности.

— Алло, Соня? — голос начальника смены раздался в её рации, когда она с первыми успехами успокаивала людей в зоне вылета и начинала наводить хоть какой-то порядок. — Соня, к вам сейчас подойдут несколько коллег на помощь. Вместе с ними вы отныне занимаетесь исключительно родственниками погибших. Отделите их от остальных присутствующих. Родственников нужно обеспечить в первую очередь и защитить от репортёров — они наверняка скоро появятся. Подготовлено помещение в секторе Д. Если будут спрашивать о выживших — отвечайте уклончиво и неопределённо. Важно сейчас дать людям опору, что-то вроде цели. Переведите родственников в это помещение, чтобы мы могли спокойно ими заняться. Примерно через час, возможно чуть больше, прибудут психологи. Всем остальным занимаются другие сотрудники. Вы в первую очередь обслуживаете родственников погибших. На этом всё. Нет, ещё… — начальник запнулся. — Если вы справитесь со своей задачей и увидите хоть какую-то возможность, поищите свидетелей катастрофы. Кого-то, кто всё хорошо видел и не является лично пострадавшим, вы понимаете… — казалось, ему было неловко возлагать на Соню ещё и это. — Авиационные ведомства хотят рассмотреть это дело со всех сторон. Удачи. Я позже снова выйду на связь.

Это была достаточно чётко очерченная задача, и Соня была за это благодарна. Коллеги как раз подошли. Соня кратко проинструктировала их, они согласовали порядок действий и сразу разошлись.

†

Большинство родственников людей, находившихся в самолёте, можно было узнать по лицам — в них читались боль и оцепенение. Большинство из них сгрудились в одной стороне зала вылета, некоторые немногие бесцельно ходили туда-сюда. Соня и её коллеги осторожно обращались к ним и по одному или небольшими группами отводили их в сектор Д. Люди были благодарны за внимание.

Через двадцать минут они закончили свою задачу и направились в сектор Д, чтобы продолжить заботиться о родственниках уже там. Соня замыкала группу, чтобы убедиться, что никого, нуждающегося в помощи, не пропустили. Но, похоже, они справились хорошо — она никого не увидела.

Соня на мгновение остановилась и собралась с мыслями. Здесь всё было завершено, оставался только свидетель. Эта задача вызывала у неё внутреннее сопротивление. Кому-то из родственников такое нельзя было навязывать — лично пострадавшие отпадали. Остальные люди в зале, к которым Соня обращалась по поводу аварии, либо ничего не видели, либо не хотели или не могли говорить о случившемся. Соня понимала это. Даже не будучи лично затронутыми, все были потрясены. Было сомнительно, что человек в таком состоянии сможет сообщить что-то хоть сколько-нибудь существенное для расследования. И — мелькнуло у Сони в голове — никто из этих людей здесь не разбирается в авиации. Всё это казалось ей совершенно безнадёжным, даже абсолютно бессмысленным. Ей хотелось как можно скорее избавиться от этой ноши и заниматься только людьми, а не ведомственными делами.

Соня уже хотела передать, что нет свидетеля, соответствующего требованиям авиационных ведомств. Но затем она увидела, по-видимому, единственного свидетеля. Мужчина, о котором она думала ранее, стоял в стороне, прислонившись к колонне, словно кого-то ждал. Соня направилась к нему.

— Добрый день, — поздоровалась она.

Мужчина перевёл на неё взгляд. Та мягкость, которая обычно была в его лице, та лёгкая мечтательность исчезли, серые глаза были пустыми. Там, где должны были быть разум или чувство, или хотя бы эмоция, не было ничего — только пустота. Всё его лицо было таким же пустым, словно высеченным из камня, без всякого выражения. Его глаза были устремлены на Соню.

— Здравствуйте, — сказал мужчина отрешённо.

— Меня зовут Соня Бауман, я менеджер терминала, — представилась Соня. — Вы хорошо видели аварию. — Хотя это было скорее утверждение, чем вопрос, мужчина кивнул. — Не могли бы вы рассказать сотрудникам авиационной ведомости, что вы видели?

Мужчина не ожидал такой просьбы, он выглядел удивлённым. Но это длилось недолго — он пожал плечами и снова кивнул. Соня жестом пригласила его следовать за ней и быстро пошла вперёд — у неё не было ни желания, ни времени продолжать разговор в какой-либо форме. К тому же мужчина без возражений согласился. Он тоже не пытался завести разговор и молча шёл за ней.

Когда Соня подошла к своему кабинету, ей вдруг вспомнилось, что меньше часа назад она стояла у окна в этом кабинете, беззаботно наблюдала за людьми, за ним тоже, и пила кофе. Она отогнала эту мысль и открыла дверь. Её недопитая чашка всё ещё стояла на подоконнике. Соня жестом пригласила мужчину войти.

— Подождите здесь, пожалуйста. Как только сотрудники придут, я вас позову, хорошо? — быстро сказала она.

Мужчина остался стоять в дверном проёме. Он не оглядывался.

— Мне нужно ненадолго отойти, — сказал он.

— Хорошо, я оставлю кабинет открытым, — решила Соня.

Ей это было даже удобно — так не нужно было ничего объяснять или показывать. Он был достаточно взрослым и справится сам. Времени на объяснения у Сони всё равно уже не было — рация снова требовала её. Когда она, уходя, обернулась, мужчины уже не было. Соня пошла дальше. Примерно через минуту она о нём забыла.

Часы показывали половину десятого.

Глава 3

Уже начинало смеркаться, когда аэропорт робко начал возвращаться к более или менее упорядоченной жизни.

Сначала из самолёта извлекли погибших. Никто на борту не выжил, и врачи, срочно вызванные сразу после катастрофы из всех ближайших больниц, уже через час, подавленные, уехали обратно на многочисленных пустых машинах скорой помощи — помочь они никому не смогли. К этому времени уехали и все пожарные машины, выполнив свою тяжёлую обязанность. Теперь оставались только следователи соответствующих служб, которые осторожно разбирали обломки разбившегося самолёта. Эти люди с жёсткими, непроницаемыми лицами были повсюду — у обломков, в диспетчерской вышке, в ангарах. Они разговаривали с каждым, чьё мнение считали важным, но старательно обходили стороной родственников погибших.

Живыми выглядели только поспешившие на место репортёры, которые, словно вороны, метались по залам в поисках кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить о трагедии. Но у Сони — и, по-видимому, не только у неё — от одной мысли о разговоре с ними подступала тошнота, и, как и остальные, она избегала репортёров и ограждала от них родственников.

Погода менялась так, словно пыталась загладить катастрофу. Дождь прекратился вскоре после крушения. Теперь небо прояснилось, воздух стал ароматным — таким, каким он бывает в апреле после дождя.

Непосредственные последствия катастрофы уже не были заметны, если не всматриваться слишком пристально в лица людей. Но бедствие висело над аэропортом, как невидимый колокол. Эта атмосфера передавалась пассажирам, у которых были запланированы более поздние рейсы. Их отвозили автобусами в аэропорт Гамбурга. Многие уже слышали о катастрофе. Другие ничего о ней не знали, но их хорошее настроение исчезало уже через несколько минут пребывания в аэропорту. Они подавленно оглядывались, прежде чем сесть в ожидающие автобусы. Чёрные катафалки, обычно незаметные, а теперь бросающиеся в глаза, начали увозить тела погибших.

†

Соня была смертельно уставшей. Из двух часов получились семь добровольной помощи родственникам. Психологов, конечно, было слишком мало, поэтому Соня решила остаться. Она старалась поддерживать людей, даже если это означало всего лишь держать кого-то за руку. Многие родственники к этому времени уже были забраны или увезены. Только двое нашли в себе силы самостоятельно покинуть аэропорт. Некоторые ещё беседовали с психологами и с уже прибывшими священниками. Всем им предстояла ещё жестокая процедура опознания погибших через несколько дней — к сожалению, не нашлось ни одного счастливчика, который пропустил бы этот роковой рейс. Втайне на это до последнего надеялись все помощники, и все были разочарованы тем, что маленького чуда не произошло.

О самих помощниках никто не позаботился, их оставили наедине с их чувствами. Коллеги Сони постепенно разошлись, уставшие и измотанные. Она сама осталась, пока не оказалась одна в комнате, словно пропитанной страданием. Соня села в одно из кресел, откинулась назад и попыталась отключиться, хотя бы немного расслабиться, представляя себе большую чашку крепкого ароматного кофе.

— Госпожа Бауман?

Деловой голос прервал Соню как раз в тот момент, когда она уже собиралась встать и ей оставалось всего несколько секунд, чтобы отдать этот приказ своим мышцам. Она открыла глаза. Двое мужчин с серыми, осунувшимися лицами, следователи авиационной ведомости, смотрели на неё сверху вниз.

— Ваш начальник сказал нам, что у вас есть свидетель? — спросил старший.

Рот у Сони открылся, и прошла секунда, другая, прежде чем она подняла руку ко рту.

— О нет… я совсем про него забыла… — Соня посмотрела на часы. — Уже семь часов… Надеюсь, он ещё там. Если нет, я бы его не осуждала — я ведь совсем о нём не позаботилась. Если он ушёл, это моя вина. И, к сожалению, я даже не спросила ни его имени, ни адреса.

Она лишь объяснила, как произошла эта ошибка, не пытаясь оправдаться хаосом. Следователи это поняли. И по опыту они, вероятно, знали, насколько маловероятно, что свидетель смог бы сообщить что-то действительно полезное.

— Ничего страшного. Давайте просто проверим, — сказал старший.

Соня кивнула. Оба следователя были измотаны, и, похоже, хотели как можно быстрее всё закончить и поехать домой. Соня тоже этого хотела. И свидетель, вероятно, тоже — если он вообще ещё был там. Жестом пригласив следователей следовать за ней, Соня пошла вперёд. По дороге к кабинету она рассказала всё, что знала о свидетеле.

†

Её маленький кабинет был тёмным, а дверь широко распахнута. Свидетель, наверное, уже давно ушёл.

— Извините, — сказала Соня у двери кабинета и замедлила шаг.

Но затем она насторожилась и пошла быстрее — из тёмной комнаты тянуло сигаретным дымом. Соня вошла.

Внутри висели клубы никотинового дыма. Свидетель превратил банку из-под колы в пепельницу и поставил её рядом с коротким диваном, стоявшим в кабинете. Сам он лежал на нём неподвижно, заложив руки за голову, с открытыми глазами, и смотрел вверх, не моргая. Казалось, он даже не заметил, что кто-то вошёл. Раздражённая дымом, Соня включила свет. Свидетель рефлекторно зажмурился. В этот момент вошли следователи.

— Вы знаете, что это помещение для некурящих? — Соня попыталась подавить поднимающееся раздражение и указала на табличку на двери.

Не открывая глаз, свидетель выпрямился. Лишь когда он сел, он открыл глаза и, щурясь, посмотрел на двух следователей, затем перевёл взгляд на Соню. Это был совершенно безжизненный взгляд.

— Вы знаете, как долго вы заставили меня ждать? — спокойно спросил он в ответ.

В его голосе не было даже намёка на эмоцию — почти так, будто говорил автомат.

Соня с трудом сдержалась. В сущности, он был прав.

— Ладно, извините, — сказала она. Свидетель остался неподвижен, и она указала на следователей. — Эти господа из авиационной ведомости, они хотят поговорить с вами о катастрофе.

Она подошла к окну и открыла его, чтобы хотя бы немного проветрить. Старший следователь приблизился к свидетелю и протянул ему руку.

— Бюрстнер, — представился он.

Свидетель встал и пожал ему руку.

— Свенссон, — без интонации назвал он своё имя.

Второй следователь сделал то же самое, что и его коллега.

— Ландман.

Свидетель повторил своё имя тем же безразличным тоном, каким уже отвечал Соне и Бюрстнеру.

Когда оба следователя сели за стол, Соне стало ясно, что она всё ещё не может уйти — теперь её кабинет заняли для допроса. Она устало вздохнула. Уже не имело значения, вернётся ли она домой на полчаса раньше или позже.

— Я могу вам что-нибудь принести? — спросила она мужчин.

— Да, кофе было бы хорошо, — благодарно ответил Бюрстнер, — чёрный, пожалуйста.

— Мне тоже, — сказал Ландман.

— Ничего, спасибо, — снова безучастно ответил Свенссон.

Соня пошла за кофе. Когда она вернулась, трое мужчин уже сидели за столом: оба следователя с одной стороны, Свенссон напротив. Бюрстнер перебирал бумаги, Ландман рассеянно играл своей ручкой и смотрел мимо Свенссона в окно. Соня поставила напитки на стол. Следователи поблагодарили её. Соня лишь устало кивнула и села на диван. Для себя она тоже принесла большую чашку крепкого чёрного кофе.

Бюрстнер сделал большой глоток. Казалось, кофе придал ему сил. Он разложил бумаги, собрался с мыслями и прочистил горло.

Он был так же измотан, как и она — Соня это ясно видела. Бюрстнер с радостью обошёлся бы без очередного рассказа о том, что был хлопок и что все начали кричать. Но это была его работа. И это не займёт много времени — по сути, ровно на одну чашку кофе, затем они вежливо попрощаются, и Соня наконец сможет пойти домой.

— Ну что ж, господин Свенссон, — начал Бюрстнер, хоть и заметно устало, но подчеркнуто дружелюбно, — не могли бы вы рассказать нам, что вы видели?

Именно так Соня это себе и представляла. Свидетель сейчас начнёт мямлить — наверняка что-то совершенно несущественное. Бюрстнер, по-видимому, думал так же: он взял чашку кофе и пил более сосредоточенно, чем задал вопрос.

Свенссон посмотрел на него искоса, и Соня поняла, что он угадал мысли Бюрстнера. Однако никак на это не отреагировал.

— Думаю, самолёт находился примерно на высоте восьмидесяти метров, когда его внезапно резко затормозило — почти до нуля, — без выражения глядя перед собой, монотонно и деловито произнёс Свенссон своим голосом автомата. — Он странно закачался, возможно, вошёл в режим «голландского шага», но здесь я могу ошибаться. Это длилось около трёх секунд, полагаю, самолёт попал в сдвиг ветра. Он почти вертикально ударился о землю. Крылья, шасси и хвост отломились, крылья загорелись.

К такому ответу следователи готовы не были. На мгновение они собрались с мыслями. Соня так же изумлённо замерла.

— Вы знаете, что такое «голландский шаг»? — выжидательно спросил Ландман.

— Да, — коротко ответил Свенссон.

На этот вызывающий тон ожидания он не отреагировал.

— И? Что это? — уточнил Ландман.

— Одновременные противофазные колебания по рысканью и крену, — без эмоций ответил Свенссон.

— Почему вы считаете, что Боинг попал в сдвиг ветра? — спросил Бюрстнер.

Его апатия исчезла, как и у Ландмана — теперь в нём чувствовался настоящий интерес.

— Незадолго до этого капли дождя били прямо в стекло — горизонтально. А над полосой — вертикально, — начал Свенссон деловым тоном. — И, думаю, самолёт иначе никогда не упал бы под таким тупым углом. Он не рухнул из-за потери подъёмной силы — его швырнуло на землю. — Он на мгновение задумался. Оба следователя теперь хотели услышать всё, что он скажет, и терпеливо ждали продолжения. — Такое уже случалось — в США, в начале восьмидесятых. Боинг 727 — из-за сдвига ветра… — Свенссон ненадолго задумался. — И ещё в восемьдесят пятом, тоже в США, Локхид Трайстар — из-за крайне сильного вертикального нисходящего потока, правда, тогда при заходе на посадку. Но я не эксперт, я могу только предполагать. Вполне возможно, что я совершенно ошибаюсь и интерпретирую всё абсолютно неправильно, но мне это видится именно так. Самолёт действительно упал под очень крутым углом.

Словно сказав слишком много, он внезапно замолчал.

†

Это было лучшее показание, какое Бюрстнер когда-либо слышал от неспециалиста. Оно даже довольно точно совпадало с текущим ходом расследования. И как подано — деловито, обоснованно, без эмоций, даже без малейшего волнения. Ландман всё это время записывал в свой блокнот — он хорошо владел стенографией. Но с этим свидетелем что-то было совсем не так, было у Бюрстнера ощущение. Он захотел понять, что именно.

— Откуда вы всё это знаете, если вы не эксперт? — спросил он.

— Хобби, всё это есть в книгах, — отсутствующе ответил Свенссон.

— Что, авиационные катастрофы? — удивился Бюрстнер.

Ландман на мгновение оторвался от записей и снова опустил голову.

— Нет, военная авиация, — Свенссон говорил вежливо, но совершенно отрешённо. — Со временем подхватываешь кое-что из разных областей. Например, что у Боинга 737 топливные баки находятся в крыльях, поэтому фюзеляж не горел.

Такой человек был идеальным свидетелем. Бюрстнер слышал о людях, способных давать очень точное описание хода событий, но сам ещё никогда с такими не сталкивался. К тому же такие свидетели обладали весьма специфическими качествами, которых, на первый взгляд, у этого Свенссона не было — пилотом он быть не мог. Бюрстнер посмотрел на него с впечатлением.

— Вы мотогонщик, господин Свенссон?

— Нет, — едва заметно удивился тот. — Почему?