Цитаты из книг автора «Йоав Блум»

Мы плохие судьи самим себе, нам нужна способность смотреть глазами других, чтобы быть добрыми людьми, а эта способность требует воображения. Добрые люди в большинстве случаев – это те, у кого больше воображения.

Как вы думаете, господин Моррис, люди по своей природе добры или злы? Моррис поднес стакан ко рту, немного отхлебнул и ответил:– Не знаю. Мне хотелось бы верить, что добры. – А по-моему, – сказал Билл, – люди хотят быть добрыми, но им не всегда хватает на то сил. Каждому удается так исказить реальность, чтобы его поступки казались ему самому достойными. Честный человек, добрый человек должен уметь видеть свои поступки объективно и оценивать их соответствующе. Мы плохие судьи самим себе, нам нужна способность смотреть глазами других, чтобы быть добрыми людьми, а эта способность требует воображения. Добрые люди в большинстве случаев – это те, у кого больше воображения.

Зло не говорит: «А теперь, мистер Бонд, перед тем как я убью вас, давайте я покажу вам свой замок и расскажу о своих злодейских планах». Нет. Зло горячо жмет Бонду руку – рукой, в которой спрятана булавка с ядом на острие. Ядом, который сработает через сорок восемь часов. И именно зло первым вызовет скорую помощь, будет стоять с встревоженным видом, чуть не плача, с сердцем, кишащим червями. Зло действует тихо, быстро и продуманно.

есть целый внутренний мир, который исчезает вместе с нами. Когда мы умираем, он превращается в ничто. Раздумья перед сном, минуты удивления в темноте театра, биение сердца, когда смотришь на потрясающий закат. Я думаю, что уже при жизни это была трагедия. Целый мир, запертый в сейфе, который никто не сможет открыть, а после моей смерти он навсегда останется запертым и невидимым.

– Ведь у каждого из нас есть кто-то, кто говорит, что любит его, кто считает его классным, – сказал он. – Даже у тех, кто совсем-совсем не такой, даже у полных мерзавцев. Неужели все достойны любви? – Дурак, – сказала она, продолжая бежать рядом с ним в своих жутких фиолетовых штанах, – это не опровержение, а, наоборот, доказательство. – Она послала ему воздушный поцелуй и умчалась вперед.

– Мы любим только идею, – говорил он ей, – только абстрактный образ «возлюбленного», а сам человек оказывается только вешалкой, на которую этот образ надевается. – Может, и так, – пожала плечами она. – Ну и что?– Тогда может быть, что никто на самом деле не любит конкретного человека, – продолжал он. – А чем это хуже? – спросила она. – Ну, значит, я люблю не конкретного мужчину, а всех хороших мужчин в мире – в твоем лице. А ты любишь всех женщин – в моем лице. Мы все в конечном счете – представители окружающего мира, пример любимого человека. Мы любим существующую красоту и благо через одно из их воплощений. – Она заправила прядь волос за ухо – и он забыл, о чем шла речь.

В общем, он не любил людей. Всех типов и мастей. Людей, которые задают дебильные вопросы на лекциях – только чтобы показать, что они прочли уже половину статьи по данному вопросу; нетерпеливых к другим, которые ужасаются нетерпению окружающих по отношению к ним самим; обладающих развитой социальной совестью, основанной на том, что́ телевизор объявил важным; тех, кто становится специалистом в чем-либо, прочитав одну книжку; тех, кто пытается усидеть на двух стульях; кто надевает очки, только чтобы посмотреть на мир из-за оправы косым и сердитым взглядом; помешанных на какой-нибудь одной теме; тех, кто презирает тебя, потому что ты не вписываешься в их картину мира; нытиков, не способных замечать ничего хорошего; чиновников, упоенных своим могуществом; не уверенных в себе кретинов; пропагандистов разных стилей кулинарии… Словом, уродов тысячи разных сортов. И вот, на этой свадьбе он столкнулся с одним из особо ненавистных ему типов людей – с теми, кто танцует, все время повторяя только одно движение плечом – и все, при этом по-идиотски пялится на что-то, как младенец. Танцем называется не это, придурок.

Мне нравилось, как он всегда говорил, что не важно, куда судьба тебя забросит… –

Тянулись месяцы, он становился сильнее, чувствовал, как наливались мышцы и будто окутывали все тело. Но это не меняло его сути: он все так же не мог подойти ни к одной из тех девушек в блестящих шмотках, что энергично шагали на беговых дорожках, и у него не было никого, кто мог бы придержать для него штангу, и ни разу он не набрался смелости попросить, чтобы эту ужасную музыку заменили на что-нибудь другое.

Почему его никто не обнимает? Каждое объятие, ему казалось, делает кожу в месте прикосновения немного толще, и лишь после того, как нас обняли достаточное количество раз, нам становится удобно с самими собой, в своей коже. Есл