VII

Ральф был уверен, что быстро одержит победу в споре. Даже когда ему помогли выйти из западной гостиной, он внутренне ликовал. Он не сомневался, пока с него снимали смокинг, развязывали галстук и камербанд, что вступает в новый мир, полный определенности. В ушах у него звенело, голова кружилась, однако он почти улыбался, глядя в лицо своим оппонентам в логическом диспуте, то приближавшимся, то удалявшимся от его огромной зелено-золотой крепости – кровати с балдахином.

– Саквояж всегда при мне, мистрис. Несколько потенциально полезных лекарств…

– Так принесите же их. – Голос матери звучал необычно резко.

Время для него застыло. Он вдохнул запах материнского шелкового платья.

– Я принесу твои болекамни, дорогой.

Лежа в кровати, Ральф чувствовал приятную расслабленность. Вернулись движущиеся тени и голос доктора Фута. Чьи-то грубые руки ощупали его лицо, пальцы залезли в рот и разомкнули веки. Затем он ощутил знакомое холодное прикосновение стетоскопа к груди, хотя эта штуковина, судя по всему, была продвинутой и умела откачивать воздух. Ральф сопротивлялся, извиваясь и кашляя.

– Явные признаки интоксикации, вельграндмистрис. Нет-нет, я бы не стал использовать этот болекамень… – Ральф почувствовал, как кто-то разжимает его ладонь, – заклинания могут конфликтовать.

Он ощутил запах докторского саквояжа. Упал в его сиропные объятия, едва щелкнули застежки. Вокруг порхали бесчисленные бутылочки из синего стекла, изгибая тонкие горлышки и качая высокими пробковыми головами. Затем что-то коснулось его губ, и пролитая жидкость раскинула темные липкие корни по белоснежным простыням.

– Оно эфирированное? – Голос матери. – Заклинание потребуется?

– Я думаю, это необходимый минимум. – Доктор Фут прочистил горло. Стекла его очков засияли, словно луны-близнецы. Моросящим дождем упали капельки слюны, и Ральф почувствовал, как в гортани сгущается, клубится, поднимается какой-то пар. Сердце замерло в груди. Он закашлялся, хоть на это и не было сил. А потом заклинание повторилось, и наступила некая разновидность покоя.

Он лежал, наполовину свесившись с кровати, словно потерпевший кораблекрушение. Его разбудило солнце. На ярком квадрате ковра ждали своего часа стопки книг. Кашляя, он с трудом потянулся к тисненой кожаной обложке ближайшей книги. Та перевернулась и съехала на пол. Он понятия не имел о ее содержимом, но страстно желал ощутить блаженную прохладу пронумерованных, снабженных подписями вклеек. Штуковина была невероятно тяжелой.

Возможно, ему попалась сама Книга Знаний – все прочие были лишь выдержками из нее, – со страницами, сделанными из измельченной древесины того самого дерева, что росло в Эдемском саду. Возможно, вскоре он увидит Еву.

В ожидании очередной волны тошнотворной усталости, которая накатит и захлестнет с головой, Ральф наконец подтащил книгу к себе и открыл ее. Собравшись с силами, перевернул страницы с гильдейскими посвящениями и чистые листы, стремясь к ожидающей его истине. Насекомые? Он вяло улыбнулся. На самом деле, странно, что всеобъемлющая книга начинается с них. Впрочем, Ральф прекрасно знал, что у всякой системы классификации есть свои изъяны. Итак, чешуекрылые – бабочки. Почему бы и нет? В конце концов, даже Книга Всего должна от чего-то отталкиваться.

– Ральф. Ты сейчас упадешь с кровати… И тебе не стоит читать.

Удивительно, до чего легко матери удалось переместить его обратно на середину ложа. А потом настал черед множества других вещей, которые она для него делала. Высказанные ее прохладными пальцами призывы и инструкции, на которые отзывалась его бездумная плоть. Холодный воздух, резина и фарфор. Внезапное прикосновение губки. И новые простыни, новая пижама. А ему хотелось вновь получить галстук и камербанд.

– Прости… – прохрипел он.

Ее прекрасное лицо маячило перед ним. Она выглядела безупречно; чистая и свежая. Все портила только лихорадка, которая, как он уже чувствовал, возвращалась в его тело.

– Ты имеешь в виду ужин позапрошлым вечером? – Она вопросительно, с любовью наклонила голову. Ее прохладная, чистая рука погладила его по щеке и задержалась не так, как прежде. В конце концов, он побрился, и эти ощущения от прикосновения были новыми и необычными для них обоих. – Ты заболел. Люди все понимают. На самом деле, доктор Фут скоро вернется, этим же утром. Я знаю, дорогой, он немного деревенщина, но, похоже, знает свое дело не хуже дорогостоящих шарлатанов с Харли-стрит. И очень важно, чтобы мы должным образом присматривали за тобой. – Она внимательно разглядывала его лицо. Эти серо-голубые глаза. Как бриллианты. Под водой. Где-то на краю света.

Он сглотнул и попытался вытолкнуть из глотки пересыхающий песок, чтобы заговорить, но ее пальцы замкнули его уста.

– Тс-с, милый.

Он ощутил ее дыхание на лице. Она была теперь так близко, что черты расплывались. Он почувствовал, как ее губы прижались к его губам. Затем она исчезла.

Он то приходил в себя, то терял сознание. Между приступами влажного кашля сосредотачивался на дыхании. Слышал чьи-то речи. Как будто страницы из пьесы.

– Меня сейчас не волнуют ваши опасения, доктор Фут.

– И все же, вельграндмистрис. У заклинаний, которые помогают ему дышать и бороться с лихорадкой, есть предел. Все упирается в то, какое количество эфира такой чародейской мощности мы можем использовать.

– Если вы говорите об осторожности, о деньгах, о правилах вашей собственной гильдии – в общем, о чем угодно, – я уверена, что смогу…

– Нет-нет, мистрис. Речь совсем о другом. Если я добавлю в зелье еще больше эфира, если введу в его орга-

низм количество, которое вы предлагаете, любой гильдеец окажется бессилен. Ваш сын станет подменышем.

В диалоге наступила долгая пауза. Ральф, собравшись с силами, перевернул белые пустые страницы.

– И это его спасет?

– Это лишь приведет к еще большим мучениям и неуверенности. На самом деле, они превзойдут все, что мы способны вообразить. Мы будем лечить монстра. И тогда я не смогу помочь вашему сыну…

Свет угасал. Он услышал шипение увлажнителя и ощутил на губах его травяное дуновение. Боль резко усилилась и пропала. Огонь в камине сменился курносым существом с пылающей пастью, которое присело на корточки на плиточном полу, словно готовясь к прыжку. Поползло по нему, вцепившись лапами. Иссушенной ухмылкой обожгло гнилые остатки легких. Потом наступил момент просветления, когда мать приподняла его, поднесла воду к губам, и глоток причинил мучительную боль.

Его обдало ветром от лопастей вентилятора. Огонь продолжал ухмыляться, присев на насекомьих лапках. Легкие Ральфа и увлажнитель булькали. Он чувствовал движения матери, ее прикосновения и вздохи. Бессодержательные моменты с шелестом проносились мимо один за другим, чистые и пронзительные, как пустые страницы нескончаемой книги. Затем он почувствовал чье-то присутствие позади себя, перевернул очередную страницу и громко рассмеялся тому, что обнаружил. Он оказался на Кайт-Хиллз, и во рту все еще чувствовался горький привкус воды из общественных купален, но весь страх прошел, и Лондон внизу был серым, а пропитанный сажей бриз поднимал в воздух множество воздушных змеев, которых запускали мальчики в матросках под присмотром преисполненных обожания мамочек и нянек. Большие и яркие, словно громадные бабочки во власти теплого ветра. Да, это был День бабочек, и Ральф смеялся, не обращая внимания на першение в горле, а потом помчался вниз по склону, как на крыльях. Люди улыбались и махали ему. Тот факт, что на нем была мокрая от пота пижама, никого не встревожил. Затем, словно воздушные змеи уменьшились в размерах или он сам превратился в гиганта, их полотнища окружили его. Ральф с изумлением протянул руку и почувствовал прикосновение к ладони. Сухой и легкий, как бумага, воздушный змей распростер крылья в лучах солнца, и тот Ральф, который изучал блаженные страницы стольких книг, мгновенно узнал это существо. Не воздушный змей и даже не бабочка, а мотылек. Biston betularia, березовая пяденица, маленькая, ничем не примечательная и вездесущая, хотя теперь он вспомнил, испытав странный прилив новых знаний, которые, казалось, зажгли в нем какой-то невиданный прежде огонь, что в книгах по чешуекрылым часто встречались две иллюстрации, изображающие этого мотылька: одна разновидность была темной, черноватой, другая – светлой с серыми пятнами. Здесь, на задымленных окраинах Лондона, ему попался темный экземпляр. Сила и знания захлестнули Ральфа.

Он окинул взглядом отделявший его от матери просторный склон, поросший сухой летней травой, а в это время мотылек трепетал почти черными крылышками у него на ладони; посланец из мира науки и несомненных фактов, которыми ему сейчас так хотелось поделиться. Осторожно сомкнув кончики пальцев, чтобы пленник не сбежал, он начал подниматься. Расстояние было огромным. Солнце ослепляло. Задыхаясь, Ральф покосился на мерцающие скамейки; усилия, с которыми пришлось карабкаться по раскаленному склону, сбивали с толку. Запахи мороженого и утоптанной земли. Резкий металлический привкус ужаса. Он закашлялся и попытался удержаться на ногах, все еще держа в сложенных ладошках драгоценную ношу – березовую пяденицу, а воздушные змеи парили, глаза щипало от пота, деревья качались. Велосипеды, канотье, корзины для пикника, крики продавцов всякой всячины и пустые лица на скамейках – все тонуло в надвигающейся тьме. Но мама нашлась! Сидела на зеленой деревянной скамейке в том самом месте, где он ее оставил, одетая в серебристо-серое меховое пальто. Он махал рукой, кричал, бежал, спотыкаясь, сквозь удушливую жару. Она улыбалась. Ее лицо было словно холодное пламя, и все прочее на Кайт-Хиллз отступало по мере того, как он приближался к ней, а потом материнские черты внезапно изменились, и Ральф, насколько позволяли остатки рационального ума, узрел совершенно иной образ – с красными глазами, посиневшими губами и впалыми щеками – за покрытым кровавой росой стеклянным забралом того, что, несомненно, было медным водолазным шлемом. Мгновение растерянности затянулось. Что-то пошло не так, и Ральф погрузился в бездонный океан боли, а когда уверился, что больше не сможет этого терпеть, боль исчезла совсем.