Белый, густой, как вата, забившая все щели мира.
Мы остановились на развороте, где обрыв
и где табличка «Край света» выглядит не шуткой,
а констатацией.
Мотор заглох. Тишина навалилась тяжче, чем эта мгла.
Тепло ещё держится в салоне, но уже сдаёт,
отступая к нашим телам, как последний оплот.
Ты перебралась ко мне, не говоря ни слова,
и кожа твоих бёдер оказалась холодной
сквозь тонкий шёлк платья.
Я согреваю их ладонями, растираю,
будто отливаю из воска заново.
Твои ягодицы – тяжёлые, округлые плоды
на узком сиденьи.
Они приминаются под моим весом,
находят свою форму в этом тесном пространстве.
В полумраке приборной панели их изгиб
кажется скульптурным, высеченным
из самого мрака и пара, что стекает по стеклу.
Я веду губами по твоей спине, раздвигая ткань.
Каждый позвонок – как бусина чёток,
по которым я отсчитываю расстояние до зари.
Ты дрожишь, и это дрожанье – не от страха,
а от того, что все барьеры рухнули.
Здесь, в этой белой безвременности,
нет ни города, ни обязанностей, ни имён.
Есть только твоя кожа под моими губами.
Соски. Твёрдые, как горные камешки
в ручье, что где-то там, внизу.
Я касаюсь их языком, и ты вздрагиваешь,
как от прикосновения к льду.
Но это не лёд – это остриё,
на котором балансирует всё наше тепло.
Промежность. Тёплый рубеж.
Я не называю её, я лишь нахожу.
Пальцы скользят по влажному шёлку,
и ткань становится прозрачной намёком.
Вход – как вздох, как принятие
этой белизны, этого небытия снаружи.
И я вхожу в тебя, не в тело —
в единственное уверенное знание,
что осталось в этом затерянном мире.
Движения наши медленные, измеряемые.
Не от страсти – от необходимости
почувствовать каждую деталь.
Каждый микрон смещения, каждую искру,
что пробегает по нервам.
Стекло запотело полностью.
Мы в коконе, в пузыре, в капсуле,
несущейся не по серпантину,
а по изгибам собственного позвоночника.
Звуки: приглушённое трение ткани о кожу,
наш сдавленный стон, поглощённый обивкой,
тикань часов на запястье – единственный ритм,
которому можно доверять.
И тихий, влажный шёпот нашего соития,
звук, который кажется громче любых слов,
произнесённых когда-либо в этом салоне.
Твой лоб прижат к холодному окну.
Ты смотришь в белую мглу,
и в твоих зрачках отражается ничего.
Абсолютное, чистое ничто.
И это «ничто» становится нашей самой интимной тайной.
Мы занимаемся любовью на краю пустоты,
и пустота смотрит на нас,
не осуждая, не поощряя – просто принимая.
Дыхание. Оно рисует на стекле карты
несуществующих материков.
Твоё – прерывистое, как сигнал рации в горах.
Моё – глубокое, как этот обрыв под нами.
Мы дышим, и пар смешивается,
стирая границы между «я» и «ты».
Мы – один лёгкий организм
в бронированной скорлупе машины.
Когда волна накатывает, ты не кричишь.
Ты закусываешь губу, и я вижу,
как белеет кожа вокруг твоих зубов.
Твои ягодицы сжимаются, как кулаки,
а потом разжимаются в долгой, тотальной разрядке.
Моя спина упирается в руль,
и клаксон не звучит – он просто глухо дышит,
как ещё одно лёгкое.
Потом – тишина.
Только конденсат, падающий каплями на кожу.
Мы лежим, сплетённые, как корни на обрыве.
Туман за окном начинает сереть.
Рассвет.
Он приходит неспешно, растворяя белизну,
показывая очертания сосен и пропасти.
Ты проводишь пальцем по запотевшему стеклу,
рисуешь простой круг – солнце.
А потом прикладываешь к нему ладонь,
оставляя отпечаток.
Я кладу свою поверх твоей.
Два следа. Два штампа.
Доказательство, что мы были здесь,
когда мир исчез.
Мы не говорим.
Заводим двигатель. Включаем дворники.
Они смахивают наш отпечаток в небытие.
Но тепло между нашими бёдрами
ещё долго будет напоминать,
что иногда, чтобы всё почувствовать,
надо сначала всё потерять из виду.
Вселенная иногда сводит нас не в звёздных залах,
а в керамической клетке с ароматом хлорки,
где один замок щёлкнул, другой – нет,
и судьба на мгновение стала вопросом
толщины лакированной перегородки.
Он вошёл, думая о мочевом пузыре
и горьком осадке на дне эспрессо.
Она – смывая с пальцев липкий след
от вишнёвого пирога.
Их миры разделял сантиметр фанеры,
пока её дверь, не достав до защёлки,
не распахнулась от сквозняка,
впустив не тот, но единственно возможный воздух.
Тишина.
Не полная, а та, что гудит в ушах
после резкого выключения музыки.
Их взгляды столкнулись, как два астероида
на нейтральной территории зеркала.
Он увидел: её рука, застывшая у крана,
капля, повисшая на мочке уха.
Она: его расширенные зрачки,
отражённые в хромированной трубе.
Извинения замерли, не родившись.
Потому что в этом белом, вымытом до скрипа пространстве,
где даже дыхание эхом отдаётся от кафеля,
случилось нечто обратное правилам.
Атмосфера сжалась, стала густой,
как сироп, оставленный на стенке бокала.
И он, вместо того чтобы пятиться,
сделал шаг вперёд, и дверь закрылась
с тихим, но окончательным щелчком.
Теперь они были в кубе.
Три на три метра. Одно зеркало.
Раковина, холодная, как ледник.
И тиканье водяных часов в трубах.
Её спина уже касалась стены,
а его ладонь искала не дверную ручку,
а изгиб её талии, проступающий
сквозь лён летнего платья.
Он прикоснулся.
И это было похоже не на начало,
а на продолжение давно начатого
в каком-то другом измерении разговора.
Её кожа ответила мурашками —
тихим шипением по всей поверхности,
словно её окунули в газированную тьму.
Их рты встретились без предупреждения.
Вкус был общий: кофе, вишня, металл воды.
Поцелуй – не томный, а исследующий,
как если бы они искали друг в друге
выход из этого тупика с унитазом.
Её руки вцепились в его волосы,
его пальцы нашли молнию на её платье.
Шипение расстегиваемой молнии
звучало громче, чем шум посуды из зала.
Платье осело на пол, мягкий синий лоскут.
Её грудь оказалась открытой
холодному воздуху вентиляции.
Соски, уже твёрдые, как бусины из розового кварца,
встрепенулись под его взглядом.
Он склонился, и губы его
стали единственным источником тепла
в этом стерильном царстве.
Он вёл её к раковине.
Мраморный край врезался в её поясницу.
Холодно. Но это был ясный, чистый холод,
О проекте
О подписке
Другие проекты