– Я требую права рассказать всё. Как было. По памяти. Без искажений. А потом… – она метнула взгляд на Брина – потом вы послушаете его.

– Мы не желаем ничего лучшего – ответил коронер.

– Мне придётся упомянуть нечто унизительное для меня, – продолжила она, внезапно собравшись с силами, что вызвало уважение даже у коронера. Её глаза на мгновение скользнули к молчаливой фигуре за спиной. – Если я ошибусь или покажусь вам неженственной… но вы просили правду, и вы её услышите. Всю. У меня нет отца. А с раннего утра – и матери.

Она сделала короткую паузу.

– Пока она была жива, я считала своим долгом работать и ради неё, и ради себя, чтобы она могла жить с тем комфортом, к которому привыкла, но который больше не могла себе позволить. Ради этого я и устроилась на работу в Честере – в семью, которую я предпочла бы не называть.

Она слегка дрогнула, быстро справившись с волнением.

– Моя мать жила в Дантоне, соседнем городе. Местные скажут вам, какой она была женщиной. Я хотела перевезти её в Честер, сначала… а потом была рада, что не получилось. Она родилась в Дантоне и не могла привыкнуть к другому месту. Я приезжала к ней раз в неделю. Обычно в среду. Она встречала меня на шоссе, чтобы провести со мной немного времени. Однажды мы встретились вот здесь… но, кажется, этого никто не помнит. Я очень любила свою мать. И она любила меня. Даже если бы я не любила больше никого – я была бы счастлива. И не стояла бы сейчас у её гроба, вынужденная раскрывать своё сердце перед чужими людьми – только ради того, чтобы защитить свою честь.

Она подняла голову.

– Был человек… сейчас он кажется мне далеким, как тысяча миль, – столько я пережила с вчерашнего дня. Он жил в том же доме. Был частью семьи. Каждый день за столом, у всех на виду. Он был влюблён в меня. Я… могла бы полюбить его, если бы он был другим. Лучше. Но он не был таким, каким одобрила бы моя мать. И когда он стал слишком настойчив, я испугалась. В конце концов – я ушла. Дело было не столько в том, что я не могла доверять ему… – она запнулась на секунду, – сколько в том, что не могла доверять себе. Он действовал на меня дурно. Я это знала. Ненавидела. Но всё равно – поддавалась.

– Вы сбежали. Когда это было?

– Вчера, ближе к шести вечера, – ответила она, подняв голову. – Он поклялся, что мы увидимся до конца дня. Я сделала всё, чтобы этого не допустить. Тогда мне казалось, что иначе нельзя. Я не знала, что за дверями этой тихой гостиницы меня поджидают тревоги и испытания куда серьёзнее, чем всё, что могла бы принести встреча с ним. Когда я думаю об этом теперь, у меня кружится голова – словно разум сдаёт позиции.

– Продолжайте, – призвал коронер после минуты неловкого молчания. – Расскажите нам, что произошло после того, как вы покинули свой дом в Честере.

– Я сразу пошла в ближайший телеграфный офис и отправила сообщение своей матери. Я сказала ей, что возвращаюсь домой и что она должна встретить меня на дороге возле этой таверны. Затем я пошла в «Хадсонс» и поужинала, так как не ела перед тем, как ушла от своего работодателя. Солнце уже зашло, когда я наконец вышла, и я шла быстро, чтобы добраться до “Трех Вилок” до наступления темноты. Если моя мать получила телеграмму сразу – а я так и думала, ведь она жила по соседству с телеграфным отделением в Дантоне – то к моему приезду она должна была быть совсем рядом с этим местом. Поэтому я начала искать её, как только вошла в лес. Но я её не увидела. Я дошла до двери гостиницы, но всё ещё не видела её. А дальше, там, где дорога поворачивает, чтобы пересечь железнодорожные пути, я заметила, как она идёт, и побежала ей навстречу. Она была рада меня видеть, но задала мне много вопросов, на которые мне было трудно ответить. Она это заметила и не отпускала меня, пока я не удовлетворила её любопытство. Когда это было сделано, было уже поздно и холодно, и мы решили остаться на ночь в гостинице. И мы пришли! – голос её дрогнул. – Ничто не заставит меня отрицать этот неоспоримый факт. Мы пришли, и этот человек принял нас!

Повторив в последний раз это утверждение, она встала и теперь стояла прямо, указывая пальцем на Брина. Если бы он съёжился или отвёл взгляд от её глаз хотя бы на волосок, её обвинение осталось бы в силе, и её дело было бы выиграно. Но ничто не нарушило его спокойного, терпеливого взгляда, и Харпер, который не пытался скрыть своего желания поверить её истории, с такой же откровенностью не скрыл своего разочарования, спросив:

– Кто ещё был в холле? Ведь мистер Брин не был там один?

Она снова села, прежде чем ответить. Харпер видел, как она пыталась вспомнить эту простую сцену. Он сам тоже пытался её воскресить – старомодный, задымлённый холл с одним длинным окном, выходящим на дорогу, и стеклянной дверью, ведущей в прихожую. Они вошли через эту дверь и прошли к бару, который в этой странной старой гостинице также служил стойкой. Он мог представить, как они стоят там в свете, возможно, единственной лампы, а остальная часть комнаты скрыта в тени – если только в тот вечер не играли в шашки, чего, судя по всему, не было. Она повернула голову, чтобы заглянуть в тени? Вряд ли. Её поддерживало присутствие матери, и она собиралась сказать об этом. Благодаря какой-то странной телепатии, над которой он бы посмеялся ещё несколько часов назад, он уже знал, что она скажет.

Тем не менее, он внимательно слушал, когда она наконец подняла глаза и ответила:

– Там был мужчина. Я уверена, что где-то в другом конце холла был мужчина. Но я не обращала на него внимания. Я договаривалась о двух комнатах и регистрировала своё имя и имя моей матери.

– Две комнаты? Почему две? Вы ведь не модная юная леди, чтобы требовать отдельную комнату.

– Господа, я была утомлена. Я пережила изнурительные полчаса. Я знала: если мы займём одну комнату – или даже соседние – ничто не удержит нас от бесполезных и тягостных разговоров всю ночь. Я не была к этому готова. Поэтому и попросила две комнаты – недалеко друг от друга.

Объяснение, по крайней мере, звучало разумно. Мистер Харпер ощутил прилив уверенности и едва заметно кивнул, когда его более хладнокровный коллега продолжил неофициальный допрос:

– Где вы стояли, когда договаривались с мистером Брином?

– Прямо перед стойкой.

– А ваша мать?

– Она была слева от меня и чуть позади. Она всегда была застенчивой женщиной. Обычно я брала на себя инициативу, когда мы были вместе.

– Она была в вуали? – тихо продолжил коронер.

– Думаю, да. Она плакала… – Осиротевшая дочь умолкла.

– Но вы же не знаете?

– Мне кажется, когда мы вошли в холл, её вуаль была опущена. Возможно, она подняла её, пока стояла там. Я точно помню, что она была уже поднята, когда мы поднимались по лестнице. Я тогда подумала, как хорошо, что лампы так тускло горят… Она выглядела такой подавленной.

– Вы имеете в виду – физически или душевно? – спросил мистер Харпер.

Этот вопрос словно пробудил в девушке новое воспоминание. Она на минуту уставилась на собеседника, затем взволнованно произнесла:

– И то, и другое. Я думаю… – Тут её мысли спутались, и она замолчала.

– Продолжайте, – нетерпеливо приказал коронер. – Расскажите свою версию. Она почти во всём противоречит показаниям домовладельца, но мы обещали выслушать вас до конца – и сдержим слово.

Очнувшись от задумчивости, она поспешно подчинилась:

– Мистер Брин сказал правду, когда утверждал, что предложил мне поужинать, и когда повторил мои слова о джентльмене. Но он солгал, сказав, будто я просила сообщить мне, если моя мать зайдёт и будет обо мне спрашивать. Моя мать всё время стояла рядом, пока мы разговаривали. Мне не нужно было ни о чём таком просить. Когда мы пошли в наши комнаты, нас сопровождала женщина. Он говорит, что это его жена. Я хотела бы увидеть эту женщину.

– Я здесь, мисс, – раздался голос из тёмного угла, куда до сих пор никто не заглядывал.

Мисс Мэй сразу же поднялась, ожидая, когда женщина выйдет вперёд. Та шагнула быстро и уверенно, плавно готовя разум к встрече с энергичной, уверенной в себе женщиной, которая сейчас представилась. Харпер, заметив её открытое, спокойное лицо, впервые осознал решительную позицию коронера. Если эта женщина подтвердит слова мужа, у бедной молодой девушки с её неуклюжей красотой и бурным темпераментом не будет больших шансов. Он ожидал увидеть, как она сейчас дрожит. Но вместо этого мисс Мэй стояла твёрдо, решительно и красиво.

– Пусть она расскажет вам, что произошло наверху, – воскликнула женщина. – Она показала нам комнаты, а потом принесла воду в комнату, где была моя мать.

– Мне жаль противоречить молодой леди, – ровным голосом ответила женщина с материнским видом, к которой обратились. – Она думает, что мать была с ней и что я проводила её в другую комнату после того, как показала её собственную. Я нисколько не сомневаюсь, что она настолько верит в это, что воспринимает это как правду. Но факты таковы: она пришла одна и отправилась в свою комнату без сопровождения, кроме меня. Более того, в тот момент она казалась совершенно спокойной, и я никогда не думала, что что-то может быть не так. А её мать всё это время лежала в лесу…

– Молчи! – воскликнула мисс Мэй, поднявшись во весь рост. В её голосе горел яростный протест, а слова срывались с губ словно град. – Я не собираюсь слушать ложь, пока не закончу. Я заставлю этих лжецов покраснеть. Моя мать была со мной. Эта женщина видела, как мы прощались, а потом проводила её в комнату. Я видела, как они уходили по коридору налево и свернули за угол. Я стояла и смотрела им вслед, пока дверь не захлопнулась, затем сняла шляпу. Но я не была довольна прощанием. Вскоре я открыла дверь, бросилась по коридору и повернула за угол в надежде найти её комнату. Я плохо помню, как выглядел этот коридор. Прошла мимо нескольких закрытых дверей и, наверное, повернула бы назад, растерявшись, если бы не увидела вашу фигуру, мадам, – она указала на женщину, – выходящую из одной комнаты и направляющуюся в другую. Вы несли кувшин, и я поспешила за вами. Добежала до двери как раз перед тем, как вы её закрывали. Можете ли вы отрицать это? Или то, что вы отошли в сторону, пока я вбежала и снова обняла мать? Если можете – вы опасная и лживая женщина. Если нет – значит, я не сошла с ума. Это вы – лживая, подлая женщина, которая, по какой-то непонятной мне причине, упорно отрицает факты, от которых зависит моя честь, если не жизнь. Почему никто из вас не услышал, как я описывала ту комнату, где была моя мать? Она отпечаталась в моей памяти, и тогда я не думала, что обращаю на это особое внимание. Но не ускользнула ни одна деталь. Обои на стенах…

– Мы осмотрели все комнаты, – прервал коронер. – Ни одной с грязно-розовыми обоями, о которых вы говорите, мы не нашли.

Она уставилась на всех, сделала шаг назад и, наконец, опустилась в кресло.

– Вы не нашли… – произнесла она тихо, – но вам не показали все комнаты.

– Думаю, что нет, – ответили ей.

– Вы не показали. Такая комната есть. Я не могла бы этого придумать.

Наступило молчание.

Взмахнув руками, словно впервые осознав, что борьба идет на жизнь и смерть, она с безумной яростью выкрикнула:

– Это заговор. Всё это заговор! Если бы у моей матери были деньги или драгоценности, я бы поверила, что она стала жертвой этого лживого мужчины и женщины. Но так как это не так – я им не доверяю. Они говорят, что моя бедная мать была найдена в лесу, одетой и мертвой. Это может быть правдой, потому что я видела, как её принесли. Но если это так, то где доказательства, что её не заманили туда, не убили и не сделали жертвой несчастного случая этот беспринципный мужчина и женщина? Такое бывает. Но чтобы дочь придумала такой заговор, как они мне вменяют – это невообразимо, противоестественно и невозможно. При всех их уловках они не смогут этого доказать.

Затем она попросила разрешения обыскать дом в поисках той самой комнаты, которую так хорошо помнила.

– Когда я покажу вам её, – воскликнула она с звонкой уверенностью, – вы поверите остальной части моей истории.

– Мне самому проводить молодую леди наверх? – спросил мистер Брин. – Или достаточно, если её сопроводит моя жена?

– Мы все пойдем с ней, – сказал коронер.

– Очень хорошо, – прозвучало общее согласие.

– Это единственный способ успокоить её, – прошептал коронер мистеру Харперу на ухо.

Тот внезапно обернулся.

– Не надо никаких намеков, – воскликнул он. – Она так же далека от безумия, как и я сам. Мы найдём эту комнату.