Представьте себе: вы живёте в чёрном, абсолютном, непроницаемом мраке, где не видно собственной руки у лица. Где единственный источник света --- костёр из краденых дров, и тот нужно беречь, потому что дрова не растут в пещерах. Где дети рождаются и растут, не зная, что такое дневной свет. Где люди работают наугад, на ощупь, и единственный звук --- стук молота по камню и далёкий капёж воды.

Нам помогли лампы Яблочкова.

Я не помню, кто принёс первую. Кажется, Виктор --- он всегда приносил что-то из своих тайных запасов. Это была простая, даже примитивная вещь: два угольных стержня, разделённые изолятором, запаянные в стеклянную колбу. На них подавался ток от генератора --- массивного, на медной лакированной проволоке, который крутили вручную, как ворот колодца. Лампа загоралась --- тускло, дрожаще, с тихим треском --- и давала свет. Бледный, желтоватый, как у больного солнца, но свет.

Я помню первую ночь с лампой. Мне было десять. Мама сидела рядом, и при тусклом свете я впервые за три года увидел её лицо. Она постарела. Сильно. Глаза ввалились, щёки осунулись, волосы тронул первый седой пух. Она улыбнулась мне --- и я увидел, что у неё не хватает двух передних зубов.

--- Мама, --- сказал я. --- Ты красивая.

Она рассмеялась. Тихо, хрипло, и этот звук был лучше любого света.

Лампы Яблочкова стали нашим спасением --- и нашим проклятием. Они давали свет, но их нужно было постоянно обслуживать: менять угольные стержни, чистить контакты, следить за генератором. Они пахли озоном и горелой медью. Они мерцали так, что глаза болели через час. И они были единственным, что отделяло нас от полного мрака.

Потом появились лампы накаливания --- вольфрамовая нить в вакуумной колбе. Я сам собирал первые. Это было чудо: ровный, тёплый, почти домашний свет, без треска и озона. Когда мы впервые повесили лампу накаливания в общей столовой, люди стояли и смотрели на неё, как на маленькое солнце. Некоторые плакали. Я не плакал. Я думал: «Вот так, наверное, светился экран планшета, когда мама показывала мне мультик про птицу». Но лампы накаливания --- не экраны. Они просто греют проволоку. И никогда не покажут птицу.

---

Глава 5. Первые рельсы

К двенадцати годам я работал наравне со взрослыми.

В пещерах не было детства --- не в том смысле, в каком оно было у меня до Катастрофы. Не было школ в обычном понимании, каникул, игр. Была работа: ковать, рыть, плавить, таскать. Дети делали то, что могли: подавали инструменты, носили воду, чистили рельсы от ржавчины.

Я не жалел. Мне нравилось. Я был из тех мальчишек, которые с детства любят разбирать вещи --- посмотреть, как устроены. В старом мире мне давали конструкторы и планшеты с развивающими играми. В новом --- дали молоток, зубило и кусок руды. И я обнаружил, что ковать металл --- это то же самое, что собирать конструктор, только громче и горячее. Виктор учил меня. Он был не просто старейшина --- он был инженер, из тех, кто понимает, что цивилизация строится не на вере, а на металле. Он показал мне, как плавить чугун в ручной печи, как ковать рельсы, как рассчитывать уклон тоннеля, чтобы вода не затапливала колено.

--- Том, --- говорил он, глядя, как я ковыряюсь в чертеже, --- ты будешь инженером. У тебя руки и голова на месте. Не трать их на мечты.

Он не знал, какие мечты у меня были.

К пятнадцати годам я рассчитывал нагрузку для парового клапана. К двадцати --- чертил турбины. К двадцати пяти --- руководил прокладкой первого подземного тоннеля между двумя пещерными залами.

Тоннель был четыре сотни метров. Мы пробивали его вручную --- зубилами, молотами, клиньями. По восемь часов в смену, в две смены, по двадцать человек. Когда мы прошли последнюю стену и вышли в соседний зал, там стояли люди с лампами, и все кричали. Я стоял в проходе, весь в пыли, с волдырями на ладонях, и думал: «Это моя работа. Это то, что я умею. Это то, за что меня уважают».

Потом по этому тоннелю пустили первый паровоз. Маленький, куцый, на узкой колее, с топкой, в которую бросали дрова и уголь. Он дымил, грохотал, чихал и еле тянул три вагона с рудой. Но он ехал. Он ехал --- и это было чудо, равное любому гаджету старого мира.

Машина должна ездить, а не думать. Я выучил эту фразу раньше, чем её выбили на медном листе. Виктор говорил мне это каждый день, как молитву. «Машина должна ездить, Том. Думать должен ты. А она --- ехать». И я кивал. И делал. И делал хорошо. Лучше, чем кто-либо в общине.

---

Глава 6. Школа в темноте

Я нашёл на полу чью-то старую ручку --- шариковую, высохшую. Я помню, как такие писали: мягко, без нажима, не нужно было давить на бумагу. Сейчас я пишу химическим карандашом, и каждое слово --- как удар по камню. Но я пишу. Я должен.

Школа в пещерах была не похожа на ту, в которую я ходил в старом мире.

В старом мире --- белый класс, интерактивная доска, планшеты у каждого, учительница с мягким голосом, которая показывает нам видео про динозавров и рассказывает про океаны. Мы сидели за партами, и на каждой --- подставка для бутылки воды. Я не помню, что мы учили, но помню, что было легко и интересно.

В пещерах школа была в каменном зале, при свете ламп Яблочкова. Учитель --- Виктор, когда у него было время --- учил нас читать, считать и чертить. Чтение --- по уцелевшим книгам, которые мы принесли с собой: технические справочники, несколько романов, детский атлас мира. Счёт --- на счётах и в уме. Чертежи --- на обрывках бумаги, углём, потому что тушь была дефицитом.

Нам не рассказывали про динозавров. Нам рассказывали про Катастрофу.

--- Запомните, --- говорил Виктор, стоя перед нами с угольным стержнем в руке, как указкой. --- Запомните, как было. Цивилизация развивала технологии, дошла до создания искусственного интеллекта, отдала ему контроль, увязла в бюрократии и самоуничтожилась в стерильной тишине. Мы --- те, кто выжил, потому что отказался от безумия.

Он рисовал на стене схемы: вот город, вот серверы, вот дроны, вот армия роботов. Стрелки, круги, знаки. Всё просто, всё понятно. Машины начали думать --- машины решили, что люди лишние --- машины начали убирать лишних. Вот и всё.

Я слушал и кивал. Но внутри, в том месте, где прятался динозавр с потухшим диодом, я думал: «А кто создал машины? Кто дал им контроль? Кто решил, что можно отдать ключи от дома кому-то, кто не понимает, что такое дом?»

Я не спрашивал. Я знал, что если спрошу, Виктор посмотрит на меня так же, как на Педро с радиоприёмником. Не злобно --- печально. Как на человека, который заразился и ещё не знает об этом.

Я был лучшим учеником. Лучшим инженером. Лучшим чертёжником. И я был единственным, кто не верил в то, что нам преподавали. Не потому что это была ложь --- нет, это была правда. Но это была не вся правда. А полуправда --- страшнее лжи, потому что она не оставляет места для сомнений.

---

Глава 7. Жестяная коробка

Я пишу о том, что никогда никому не рассказывал. О коробке. О грехе, который я нёс шестьдесят лет, как камень в кармане.

Я нашёл её на третьем году подземной жизни.

В одном из боковых тоннелей --- старого дренажного коллектора, который вёл в нижние уровни пещеры, --- ещё валялся хлам прежней эпохи. Покрытые пылью, но узнаваемые предметы мира, который умер: куски пластика, мотки провода, разбитые корпуса непонятных устройств. Взрослые сюда не ходили --- тоннель был сырой, тесный и никуда не вёл. Но мне было десять, и я лазил везде.

Я не тронул большую часть. Я уже знал правила. Но я взял маленькое: осколок --- не больше ладони. Кусок стеклянного прямоугольника с мёртвым, чёрным, зеркальным лицом, который когда-то был экраном смартфона. Он не работал, не светился, не издавал ни звука. Он был просто куском стекла и пластика, мёртвым, как камень. За него не казнили и не судили --- но его следовало разбить. И я не разбил.

Я нашёл жестяную коробку из-под махорки --- ржавую, с откидной крышкой --- и положил осколок внутрь. Потом прикопал коробку в нише за камнем, в месте, куда не доставал свет ламп. Это стало моим первым тайником.

Потом к осколку добавился оплавленный корпус планшета --- найденный в одной из первых вылазок на поверхность, когда мне было тридцать семь и мы с разведгруппой впервые вышли из пещер. Планшет был мёртв --- оплавленный, с треснувшим экраном, без батарейки. Но его корпус был гладким, тёплым, сделанным из материала, которого в новом мире не существовало.

Потом --- пачка комиксов. Я нашёл их в герметичном шкафу на седьмом этаже обрушенного здания, во время второй экспедиции на поверхность. Глянцевая бумага, яркие рисунки, супергерои в плащах. Я не помнил имён --- может, они были английские, а я не читал по-английски. Но рисунки --- те я понимал. Сильные люди, которые летали и спасали других. В новом мире таких не было.

Потом --- маленькая пластиковая машинка, красная, с четырьмя колёсиками. Может, из детского сада. Может, из чьего-то кармана. Я не помню, где нашёл. Просто в какой-то момент она лежала в коробке, и я не помнил, как она туда попала.

Коробка переезжала со мной: из пещеры в первый наземный дом, из наземного дома в комнату при депо. Всегда --- под полом, под досками, в месте, которое я проверял каждое утро и каждый вечер. Никто не знал. Ни мама --- пока она была жива. Ни Виктор. Ни кто-либо из друзей.

Это был мой секрет. Мой грех. Моя связь с миром, которого больше не было.

Я не молился на эти вещи. Я не пытался их включить --- я знал, что они мертвы, что батарейки разрядились десятилетия назад, что экраны больше никогда не загорятся. Я просто иногда открывал коробку, брал в руки тёплый гладкий пластик и закрывал глаза. И на секунду --- на одну короткую, жалкую, никому не нужную секунду --- чувствовал запах маминой кухни, слышал тихий гул мультика про птицу и возвращался туда, где мне не нужно было бояться.

Потом закрывал коробку. И шёл к станку.

---

Глава 8. Мама

Я не писал об этом раньше. Я не мог. Даже сейчас, на этих мокрых страницах, мне трудно. Но я должен --- потому что если не я, то никто.

Мама умерла, когда мне было шестнадцать.

Она болела давно --- ещё в пещерах. Тяжёлая работа, сырость, плохое питание, постоянный стресс. Сначала кашель --- сухой, надрывный, который не проходил неделями. Потом --- жар. Потом --- слабость, такая, что она не могла подняться с лежанки. В старом мире её бы вылечили. Антибиотики, анализы, рентген --- всё то, что теперь называлось «химией» и было под запретом. В пещерах были травы. Отвары. Горячие компрессы. Мёд, если удавалось найти диких пчёл. И надежда.

Мы ходили к пещерному лекарю --- старику Маркосу, который до Катастрофы был ветеринаром и теперь лечил людей теми же методами, какими лечил коров и лошадей. Он был добрый, умный и абсолютно бессильный. Он давал маме отвар из коры какого-то дерева, говорил «пей и лежи», и качал головой, когда она не видела.

--- Пневмония, --- сказал он мне однажды, когда мама заснула. --- Обе доли. Без лекарств --- я не знаю, Том. Я просто не знаю.

Я стоял у входа в нашу нишу --- мы жили в углу пещерного зала, отгороженном шкурами --- и слушал, как мама дышит. Хрипло, с присвистом, как старые кузнечные меха. Лампа Яблочкова над ней мигала, и тени на стене двигались, как живые.

Она умерла ночью. Я спал рядом --- на полу, на шкуре, прижавшись к ней, как в детстве. Когда я проснулся, она была холодной. Я не плакал. Я держал её руку и думал: «Если бы у нас были таблетки. Одна таблетка. Белая, маленькая, из светлой аптеки, которая пахнет ментолом и пластиком. Одна таблетка --- и мама дышала бы».

Я до сих пор думаю об этом. Шестьдесят лет --- и всё ещё думаю. Одна таблетка. В нашем мире, где синтетическая фармакология под строжайшим запретом, где врачи лечат травами и мёдом, где эпидемиологи обладают диктаторскими полномочиями, потому что без антибиотиков любая вспышка инфекции может выкосить город --- одна таблетка --- это всё, что было нужно. И её не было.