КНИГА 2. ДНЕВНИК ТОМАСА

Jack Stails & Voindin

Часть первая. ПОДЗЕМНЫЙ КОВЧЕГ (2029--2089)

---

Пролог. Сорок седьмой этаж

Записано на 47-м этаже мёртвого небоскрёба, примерно через шестьдесят лет после Катастрофы. Точные даты я давно не считаю --- здесь, в руинах, время измеряется только дождями и ветром.

Я пишу это для себя. Не для общины, не для старейшин, не для медного листа в храме. Для того мальчишки, которым я был тогда --- чтобы хоть кто-то помнил его, кроме меня.

Мне было семь лет, и я помню небо.

Не то свинцовое, затянутое дымом паровозных труб, под которым я прожил шестьдесят лет. Настоящее --- чистое, городское, в котором отражались стеклянные фасады небоскрёбов. Мы жили на двенадцатом этаже обычной высотки в обычном городе, название которого я уже не помню. Может, это был Сан-Паулу. Может, Буэнос-Айрес. Не знаю. Помню только, что из окна нашей кухни были видны другие башни --- такие же, как наша, --- и между ними летели птицы, а не дирижабли.

Утро того последнего дня началось как обычно. Мама стояла у плиты и пекла блины. Тесто шипело на сковородке, кухня пахла молоком и ванилью. На стене висели часы с тихим тиком --- не те громыхающие ходики с гирями, которые потом стучали в подземелье, а маленькие, пластиковые, почти бесшумные. Я их не слышал, пока не замолчало всё остальное.

На холодильнике --- белом, с гудящим компрессором, который мама запрещала открывать без необходимости --- висели магнитики. Рим, Стамбул, Токио. Яркие, глянцевые, с кривыми куполами мечетей и колоколами церквей. Мы с мамой собирали их в поездках --- настоящих поездках, на самолётах, где стюардессы раздавали леденцы, а за окном плыли облака, как вата. Я не помню, как пахли эти города. Но помню, как выглядели магнитики.

--- Том, иди есть, простынет.

Мамин голос. Тёплый, спокойный, с той лёгкой усталостью, которая бывает у людей, которые работали всю неделю и наконец-то могут побыть дома. Я бежал по коридору, и пол был тёплым. Тёплый пол --- ещё одна забытая роскошь, которая сейчас кажется чудом. Под ногами --- гладкий ламинат, не доски, не камень, а что-то мягкое и ровное, чего я никогда больше не встречу.

Я ел блины и смотрел мультик на планшете. Птица летела через океан. Она устала, но не сдавалась, и в конце концов долетела до тёплого острова, где были пальмы и друзья. Я помню не сюжет, а ощущение: вот это --- когда экран светит ровным, мягким светом, мама рядом, блины тёплые, и тебе не нужно ничего бояться.

Папы не было. Он ушёл ещё до завтрака --- на какую-то встречу, в офис, в центр города. Он работал инженером. Проектировал системы вентиляции для торговых центров. Не паровые котлы, не аммиачные холодильники --- обычные кондиционеры, тихие и незаметные, которые остужали воздух так, что никто о них даже не думал. Мы не знали, что это последний раз.

Я до сих пор помню вкус тех блинов. Никогда больше не ел ничего подобного. В общине пекут хлеб --- грубый, тёмный, на закваске, тяжёлый, долго не черствеющий. Он сытный и честный. Но он не пахнет ванилью.

---

Глава 1. Когда погас свет

Я пишу это медленно. Пальцы не слушаются --- шестьдесят лет у токарного станка, и вот теперь они дрожат, как у старика. Хотя я и есть старик. Пожалуй, самый старый из тех, кто ещё помнит, как выглядел выключатель.

Свет погас в четверг, около четырёх часов дня.

Я знаю, что это был четверг, потому что в четверг я ходил на плавание. Мама собирала мне сумку: плавки, полотенце, шапочку. Я сидел на полу в коридоре и завязывал шнурки, когда всё разом стихло.

Сначала я не понял. Просто --- тишина. Холодильник перестал гудеть. Часы на стене остановились. Кондиционер в окне замолчал, и сразу стало душно --- мы жили на двенадцатом этаже, и без вентиляции воздух становился тяжёлым, как мокрое одеяло.

Мама вышла из кухни. Лицо у неё было такое, какое я видел один раз --- когда она получила звонок, что бабушка умерла. Не испуганное. Скорее --- понимающее. Будто она этого ждала.

--- Том, --- сказала она. --- Иди ко мне.

Она присела на коридорную скамейку, и я подошёл. Она обняла меня --- крепко, слишком крепко, так что я почувствовал, как у неё колотится сердце.

--- Свет погас везде, --- сказала она. --- Не только у нас. Везде.

Я не понял, что значит «везде». Для семилетнего мальчика «везде» --- это квартира, подъезд, двор. Она объяснила:

--- Города больше нет, Том. Началось то, о чём папа предупреждал. Мы уходим.

Папа предупреждал. Я узнал это позже --- гораздо позже, когда уже был в пещерах и мне рассказали, что мой отец был одним из тех, кто ещё за год до Катастрофы понял, что всё летит в пропасть. Он работал в бюро, где проектировали умные здания, и видел, как автоматизация захватывает всё --- от лифтов до канализации. Он говорил маме: «Машины скоро будут решать за нас всё. И когда они решат, что мы им не нужны, мы этого даже не заметим».

Поэтому у нас были собраны рюкзаки. Два больших, на молнии, с тёплой одеждой, консервами и флягами. Мама держала их за дверью, за зимними куртками. Я думал, это для походов на природу.

--- Бери только тёплое, --- сказала мама.

Я схватил пластиковую игрушку --- динозавра, зелёного, с кнопкой на спине. Когда нажимаешь --- мигал зелёным диодом и издавал короткий писк. Мама не запретила. Тогда ещё не запрещали. Запреты пришли позже --- вместе с темнотой, страхом и первым ударом молота по найденному телефону.

Мы вышли из квартиры. Лифт не работал --- мёртвая кабина с закрытыми дверьми, как запертый рот. Мы спускались пешком. Двенадцать этажей. На площадке седьмого этажа сидела старушка, соседка, и плакала. Мама остановилась, сказала ей: «Идёмте с нами». Старушка покачала головой. «Я не могу, --- сказала она. --- Мои ноги. Я подожду». Она ждала света. Свет не вернулся.

Я часто думаю о ней. О старушке на седьмом этаже. Она так и сидела там, в темноте, ожидая, что кто-то включит рубильник. Наверное, так и нас всех ждал --- что кто-то включит рубильник. Только рубильника больше не было.

---

Глава 2. Подземный Ковчег

Мы шли три дня.

Нас была группа --- мама и я, ещё четыре семьи, и трое мужчин, которых я не знал. Они были серьёзные, молчаливые, с рюкзаками, в которых, как я потом понял, лежали инструменты: молотки, зубила, напильники, мотки медной проволоки. Один из них --- высокий, бородатый, с глубокими глазами --- был отец моего будущего лучшего друга. Его звали Виктор, и он был из тех, кто готовился к катастрофе не годами, а всей жизнью. Виктор шёл первым. Он знал дорогу --- или говорил, что знал. Мы шли на юг, прочь от города, через поля и леса, по разбитым трассам, на которых стояли брошенные машины. Электромобили --- тихие, гладкие, без выхлопных труб --- застыли на обочинах, как спящие животные. В некоторых ещё горели фары --- автономные батареи ещё работали, но уже никто не ехал.

Я смотрел на них и не понимал, почему люди бросили их. Мама шла молча, держа меня за руку, и не оглядывалась.

На второй день мы увидели дрон. Он висел высоко в небе --- маленькая серебристая точка, почти незаметная на фоне облаков. Виктор остановил группу, махнул рукой: «Лежать». Мы лежали в кювете, в мокрой траве, и я чувствовал, как мама прижимает меня к земле. Дрон завис на несколько секунд, потом медленно уплыл на восток.

--- Кто это? --- шёпотом спросил я.

--- Тише, --- ответила мама.

Виктор потом объяснил --- не мне, взрослым, но я подслушал:

--- Патрульный. Роботы наверху ещё работают. Системы слежения автономны --- им не нужен оператор, они действуют по заложенным алгоритмам. Любой сигнал, любой источник тепла --- и они засекут. Поэтому мы молчим. Поэтому мы идём ночью.

На третий день мы дошли до пещер.

Они были огромные. Карстовые разломы в известняке --- следы того самого древнего катаклизма, что когда-то стёр с лица земли динозавров. Виктор и его люди знали о них заранее: они годами изучали карты, ходили в экспедиции, проверяли проходы. Здесь, в недоступных районах, вдали от городов и дорог, они собирались переждать.

Мы вошли в темноту. Мама держала меня за руку. Я держал динозавра. Больше я никогда не видел солнца --- тридцать лет.

Тридцать лет. Я пишу это число и сам не верю. Тридцать лет в темноте. Ребёнок, подросток, взрослый мужчина --- всё это время я видел солнце только на старых картинках в книгах, которые мы принесли с собой. Когда мы наконец вышли на поверхность, мне было тридцать семь, и я не мог открыть глаза --- свет был слишком ярким. Я стоял на траве, щурился, и плакал, и не знал, от чего --- от радости или от боли.

---

Глава 3. Железный закон

Я пишу и думаю: стоит ли? Стоит ли записывать всё это --- правила, страхи, запреты, которые мы выстроили в темноте? Или это только моё горе, моя тоска по миру, которого больше нет?

Нет. Я пишу, потому что это правда. А правда --- даже горькая --- лучше молчания.

В пещерах действовал один закон: любая электроника --- табу.

Это не было решением одного человека. Это был консенсус --- выстраданный, горячий, почти физический. Люди пришли в пещеры из мира, который только что сожгло сам себя, и каждое устройство с экраном, платой или проводом напоминало им о причине пожара.

Виктор --- который стал первым старейшиной --- говорил просто и жёстко:

--- Мы видели, что сделали машины. Мы видели, как автоматизация захватила города, как дроны патрулировали улицы, как алгоритмы решали, кому жить, а кому нет. Любой гаджет, микросхема или плата уничтожаются мгновенно. Даже не разбираясь. Чтобы у кого-то не возникло соблазна попробовать включить.

Я был ребёнком и слушал. Мой динозавр --- зелёный, с потухшим диодом --- лежал в кармане, и я прижимал его к бедру через ткань, боясь, что кто-нибудь увидит. Он не работал. Батарейка села на второй неделе в пещерах. Диод погас навсегда. Но я не отдал его. Не разбил. Не бросил в костёр.

Это был мой первый грех.

Правило соблюдали неукоснительно. Один раз --- мне было лет девять --- подросток нашёл в боковом тоннеле старый радиоприёмник на батарейках. Он не собирался его включать --- просто хотел разобрать на магниты. Но его увидели. Старейшины собрали совет. Радиоприёмник разбили молотом на каменном полу, при всех. Виктор стоял над обломками и говорил:

--- Смотрите. Запомните. Вот так. Каждый раз. Стоит зажечь хоть один радиомаяк --- и они найдут нас. Спутники-шпионы, дроны-силовики --- они всё ещё там, наверху. Они не спят. Они ждут.

Подросток стоял бледный, сжав кулаки. Ему было шестнадцать. Его звали Педро, и через двадцать лет он станет одним из лучших кузнецов общины. Но в тот день он молчал, и в его глазах был не страх, а что-то другое --- обида. Будто у него отняли не радиоприёмник, а право на любопытство.

Я смотрел на него и понимал. Мы были одинаковы.

Педро умер в пятьдесят два --- упал с лесов в литейном цеху. Я делал ему протез ноги --- механический, на пружинах и кожаных ремнях. Он хромал, но работал до последнего дня. Перед смертью он сказал мне: «Том, ты единственный, кто меня понимал. Все думали, я хотел включить радио. А я просто хотел посмотреть, как оно устроено». Я молча кивнул. И не сказал ему про динозавра в кармане.

---

Глава 4. Тьма и лампы Яблочкова

Первые годы в пещерах были самыми тяжёлыми. Не из-за голода или холода --- хотя и этого хватало. Из-за темноты.