Глава вторая. Проект Эм

Три дня она жила как обычно.

Это было важно — жить как обычно, и она делала это тщательно, почти артистично. Приходила к восьми сорок. Здоровалась с Денисом, который теперь, после того письма, казался ей чем-то вроде человека, случайно поджёгшего дом и спокойно ушедшего, не оглянувшись. Проверяла таблицы. Обедала. Уходила в семь.

Гул то затихал, то возвращался. Она научилась с ним жить — за три дня, как за три года. Утром, в потоке дел, его почти не было. К вечеру он усиливался. Хуже всего было в туалете на этаже — там, в кафельной тишине, под ровный шум вытяжки, он становился отчётливым, почти осязаемым.

На четвёртый день она узнала дату.

Не специально. На общей планёрке отдела шеф, Андрей Викторович, грузный человек с вечной испариной на лбу, листал слайды — план-график по «Проекту Эм». Регистрационное досье — туда-то. Экспертиза — туда-то. И внизу, на последнем слайде, дата: предполагаемая дата регистрации препарата. Четыре месяца. Чуть меньше.

Через четыре месяца «Проект Эм» получит регистрационное удостоверение и пойдёт в аптеки, в больницы, в вены людям, у которых тромбы, и язвы, и всё связано в организме, очень тонко.

С цифрой 2,1 в досье. Вместо 6,8.

Марина сидела на планёрке, кивала, что-то записывала в блокнот, и считала. Четыре месяца. Сто двадцать дней. Если она не сделает ничего сейчас, то и потом не сделает — потом будет поздно, потом будет: «а где же ты раньше была». Если она вообще когда-нибудь что-нибудь сделает, то это должно начаться сейчас.

Или не начаться никогда. И тогда она проживёт остаток жизни, как прожила первую половину, — фильтром с мелкой ячейкой, через который всё проходит гладко.

Семь лет назад был аспирант. Его звали — она помнила — Серёжа Уткин, и фамилия была смешная, и над ней посмеивались, и сам он был такой нескладный, в свитере с протёртыми локтями. Он сделал отчёт по результатам, которые не понравились научному руководителю, профессору Гладышеву. Результаты были честные и неудобные. Гладышев на кафедральном семинаре разнёс его в пыль — методически, неторопливо, при всех, — и закончил тем, что человек, не умеющий получать правильные результаты, в науке не нужен. Уткин ушёл. Не с семинара — из науки вообще. Сейчас, кажется, занимался логистикой где-то под Подольском.

А Марина в тот день сидела в третьем ряду и молчала. И через два месяца получила от Гладышева рекомендательное письмо, с которым устроилась на первую хорошую работу.

Она помнила не стыд. Стыд пришёл потом, годами позже, тонкими дозами. В тот день она помнила облегчение. Облегчение, что разносят не её.

После планёрки она вернулась за стол и оформила запрос на доступ к архиву клинических данных «Проекта Эм» — «в связи с подготовкой сводного отчёта по безопасности». Формулировка была рабочая, обоснованная, никто бы не придрался. Она нажала «Отправить запрос».

И в ту же секунду поняла, что сделала.

Запрос ушёл в систему. Его увидит администратор, его одобрит или не одобрит руководитель, он останется в логах навсегда — старший аналитик Кольцова М.А., такого-то числа, запросила доступ к первичным данным. К сырым цифрам. К тому, из чего делаются версии файлов.

Это была не та граница, которую можно перейти и вернуться. Это была дверь, которая за спиной защёлкивается.

Гул на секунду стал громче. Потом стих.

— Марина Алексеевна, — Денис снял наушник. — Вы как насчёт пообедать сегодня? Тут ребята в новое место зовут, грузинское вроде. Короче, хинкали и всё такое.

Она посмотрела на него. На значок «КИНО». На открытое, ничего не подозревающее лицо.

— В другой раз, — сказала она.

— Вы всегда так говорите, — Денис улыбнулся без обиды. — Я уже коллекционирую ваши «в другой раз».

— Большая коллекция?

— Штук восемь.