Глава первая. Роковой файл

Кондиционер на двенадцатом этаже работал круглый год, и зимой, и летом, одинаково — ровно, на одной ноте, чуть ниже того порога, за которым звук становится раздражением. Марина приучилась его не слышать. Так приучаешься не слышать собственное дыхание, тиканье часов в коридоре, гудение холодильника ночью. Звук есть, но его как бы нет. Он становится частью молчания.

Восемь сорок утра. Она пришла, как всегда, раньше большинства — не из рвения, а из привычки занимать место до того, как офис наполнится людьми и их разговорами. В пустом опен-спейсе было легче. Серый ковролин, бежевые перегородки, белые столешницы, на которых ещё не остыли пятна вчерашнего кофе. Она поставила стакан — капсульный, картонный, с логотипом сети, которую компания держала в углу кухни вместо нормальной кофемашины, — и села.

Монитор загорелся. Двадцать семь непрочитанных. Это нормально. Это даже хорошо: значит, пока она спала, кто-то работал, и теперь у неё есть с чего начать день, не задавая себе лишних вопросов.

Старший аналитик отдела клинической документации. Должность звучала важнее, чем была. По сути, Марина проверяла, чтобы цифры в одних таблицах совпадали с цифрами в других, чтобы формулировки соответствовали регламентам, чтобы в отчётах, которые уходили дальше — выше, наружу, в инстанции, — не было того, что юристы называли «расхождениями». Она была фильтром. Сито с мелкой ячейкой. Через неё проходило всё, и она следила, чтобы прошло гладко.

Биохимик по образованию. Восемь лет назад, защищая диплом, она думала, что будет заниматься наукой. Молекулы, реакции, чистая логика вещества. Вместо этого — таблицы. Но таблицы платили. Таблицы платили хорошо, и это, как она решила примерно на третий год, было достаточным основанием, чтобы перестать задавать вопрос «то ли это, чего я хотела».

— Доброе утро, Марина Алексеевна.

Денис. Новенький, второй месяц. Он всегда здоровался полным именем-отчеством, и в этом было что-то одновременно вежливое и насмешливое, хотя насмешки в нём не было — был только возраст. Двадцать девять, но выглядел на двадцать четыре. Рюкзак он бросал на пол у соседнего стола, и на рюкзаке был значок — чёрно-белый, круглый, с буквами «КИНО». Цоевский. Марина однажды поймала себя на том, что смотрит на этот значок дольше, чем нужно.

— Доброе, — сказала она, не отрываясь от монитора.

— Короче, я там вам скинул сводку по третьей фазе, — Денис плюхнулся в кресло, оно крякнуло. — Шеф просил, чтобы вы глянули до обеда. Я не очень понял, что именно надо, но я скинул всё, что было в папке.

— Всё, что было в папке, — повторила она.

— Ну да. Там два файла почему-то, с одинаковым названием почти. Я оба кинул, разберётесь.

Она кивнула. Денис уже надел наушники — один, левый, второй болтался на проводе — и уставился в свой экран с тем выражением сосредоточенного непонимания, с каким новые сотрудники смотрят на корпоративные системы первые полгода. Марина вернулась к почте.

Письмо от него висело третьим сверху. Тема: «3 фаза сводка». Два вложения. Она открыла первое — обычная сводная таблица по результатам третьей фазы клинических испытаний препарата, который в компании все называли просто «Проект Эм». Антикоагулянт нового поколения, на который было поставлено многое — деньги, репутация, государственный контракт. Цифры эффективности, цифры безопасности, проценты, доверительные интервалы. Всё знакомое. Всё, что она видела десятки раз.

Открыла второе. Название почти то же самое, отличалась одна цифра в конце — «v.4» вместо «v.6».

Сначала она не поняла, на что смотрит. Та же структура, те же столбцы, те же названия групп. Глаз скользнул по строке нежелательных явлений — и зацепился. Геморрагические осложнения. В первом файле — 2,1 процента. Во втором — 6,8.

Марина откинулась на спинку кресла.

Она перечитала. Потом открыла оба файла рядом, разделив экран пополам. Левый столбец, правый столбец. 2,1 и 6,8. Это не округление. Это не другая методика подсчёта. Это другая реальность. В одной версии препарат вызывал серьёзные кровотечения у двух пациентов из ста. В другой — у семи.

Семь из ста. На антикоагулянте. На препарате, который должен разжижать кровь ровно настолько, чтобы не убить.

Кондиционер гудел.

Она посмотрела на Дениса. Он жевал, глядя в экран, левый наушник в ухе. Он не знал. Конечно, он не знал. Он два месяца в компании, он не отличит сводку от черновика, он просто открыл папку и переслал всё, что там лежало, потому что так проще, чем разбираться. Рабочий файл, версия четыре. То, что осталось до того, как кто-то — она не знала кто — сделал версию шесть. Ту, в которой 2,1.

Марина закрыла второй файл.

Потом — первый.

Потом она сделала то, чего не делала никогда: открыла отправленные у себя, проверила, не переслала ли куда-нибудь это письмо случайно. Не переслала. Письмо было только у неё и у Дениса. И в папке, откуда он его взял.

Она встала и пошла на кухню.

Капсула провалилась в гнездо с тихим щелчком, машина зашипела, в стакан потекла тёмная струйка. Марина смотрела на неё и думала ровно одну мысль, по кругу: это не моё дело. Это правда не моё дело. Кто-то наверху знает, что делает. Версии файлов меняются по сто раз, может, в четвёртой была ошибка ввода, опечатка, лишняя строка, может, эти семь процентов — артефакт, который потом скорректировали, и шестая версия как раз правильная.

Может быть.

Она знала, что это не так. Опечатка не превращает 6,8 в 2,1. Опечаткой не убирают пять пунктов из строки, на которую регулятор смотрит в первую очередь.

Она вернулась за стол. Допила кофе. Открыла первый файл — официальный, чистый, с 2,1 — и начала делать то, за что ей платили: проверять, чтобы цифры в одних таблицах совпадали с цифрами в других.

Они совпадали. Везде. Версия шесть была вычищена идеально.

К обеду она отписала шефу, что сводка проверена, замечаний нет. Так и было — к сводке, к той, что ей дали проверять, замечаний не было. Она была безупречна.

Денис ушёл обедать с ребятами из соседнего отдела, помахал ей рукой, она не заметила или сделала вид. В обед она не пошла никуда. Сидела, смотрела в окно. С двенадцатого этажа Пресня лежала внизу, как макет, — стеклянные башни, краны, серая лента набережной. Где-то там Москва-река, но её не было видно за зданиями.

Вечером она удалила письмо Дениса. Сначала из входящих, потом из корзины. Потом подумала и почистила историю открытых файлов, хотя знала — на самом деле знала, профессионально знала, — что это ничего не значит. Что любой её доступ к серверу залогирован. Что удалить можно письмо на своём экране, но не след в системе.

Она удалила всё равно. Чтобы стало легче.

Не стало.

Дома, в Бутово, в съёмной — нет, не съёмной, своей, ипотечной, на которую поручителем была мать, или наоборот, она поручитель по матери, она всё время путалась, кто за кого, — дома она разогрела вчерашнее, села перед телевизором, не включила его, поела в тишине.

В двадцать два ноль-ноль позвонила Галина Петровна.

— Ну что, дочь, — сказал голос матери, бодрый, чуть с укором, как всегда. — Жива?

— Жива, мам.

— Я тут смотрю сериал, представляешь, там у женщины нашли тромб, и врачи спорят, давать ей разжижающее или нет, потому что у неё язва, и если дать — может открыться кровотечение. Вот ведь как у них всё связано в организме. Я говорю тебе как человек, который посмотрел триста серий: медицина — это очень тонко.

Марина сидела с телефоном у уха и смотрела в тёмный экран телевизора, где отражалась она сама — маленькая, скрюченная на диване фигура.

— Да, мам, — сказала она. — Очень тонко.

— Ты ешь нормально? Голос у тебя какой-то.

— Какой?

— Не знаю. Никакой. Устала, что ли?

— Устала.

— А ты не уставай так. Ты себя гробишь на этой работе, а они тебе спасибо не скажут. Я тебе всегда говорила: главное — стабильность. У тебя есть стабильность. Ты держись за неё.

— Держусь, — сказала Марина.

Они поговорили ещё минут десять — про соседку, у которой прорвало трубу, про цены, про то, что на даче надо менять забор и где взять денег на забор. Потом мать сказала «ну, спокойной ночи, дочь», и Марина сказала «спокойной ночи, мам», и связь оборвалась, и в квартире стало совсем тихо.

И тогда она его услышала.

Гул. Низкий, ровный, на грани слуха — как кондиционер в офисе, только офиса не было, был спальный район, тихая ночь, выключенная техника. Она встала, проверила холодильник — холодильник молчал. Проверила стояк, батареи, окно. Ничего. Город за окном шумел своим обычным шумом, но это было другое. Это было внутри — или нет, не внутри, а как бы вокруг, в самих стенах, в воздухе.

Она постояла посреди комнаты, прислушиваясь.

Потом легла и долго не могла заснуть, и гул не уходил, и она поняла, что не уйдёт, — что она открыла что-то, что теперь не закрывается.

Глава вторая. Проект Эм

Три дня она жила как обычно.

Это было важно — жить как обычно, и она делала это тщательно, почти артистично. Приходила к восьми сорок. Здоровалась с Денисом, который теперь, после того письма, казался ей чем-то вроде человека, случайно поджёгшего дом и спокойно ушедшего, не оглянувшись. Проверяла таблицы. Обедала. Уходила в семь.

Гул то затихал, то возвращался. Она научилась с ним жить — за три дня, как за три года. Утром, в потоке дел, его почти не было. К вечеру он усиливался. Хуже всего было в туалете на этаже — там, в кафельной тишине, под ровный шум вытяжки, он становился отчётливым, почти осязаемым.

На четвёртый день она узнала дату.

Не специально. На общей планёрке отдела шеф, Андрей Викторович, грузный человек с вечной испариной на лбу, листал слайды — план-график по «Проекту Эм». Регистрационное досье — туда-то. Экспертиза — туда-то. И внизу, на последнем слайде, дата: предполагаемая дата регистрации препарата. Четыре месяца. Чуть меньше.

Через четыре месяца «Проект Эм» получит регистрационное удостоверение и пойдёт в аптеки, в больницы, в вены людям, у которых тромбы, и язвы, и всё связано в организме, очень тонко.

С цифрой 2,1 в досье. Вместо 6,8.

Марина сидела на планёрке, кивала, что-то записывала в блокнот, и считала. Четыре месяца. Сто двадцать дней. Если она не сделает ничего сейчас, то и потом не сделает — потом будет поздно, потом будет: «а где же ты раньше была». Если она вообще когда-нибудь что-нибудь сделает, то это должно начаться сейчас.

Или не начаться никогда. И тогда она проживёт остаток жизни, как прожила первую половину, — фильтром с мелкой ячейкой, через который всё проходит гладко.

Семь лет назад был аспирант. Его звали — она помнила — Серёжа Уткин, и фамилия была смешная, и над ней посмеивались, и сам он был такой нескладный, в свитере с протёртыми локтями. Он сделал отчёт по результатам, которые не понравились научному руководителю, профессору Гладышеву. Результаты были честные и неудобные. Гладышев на кафедральном семинаре разнёс его в пыль — методически, неторопливо, при всех, — и закончил тем, что человек, не умеющий получать правильные результаты, в науке не нужен. Уткин ушёл. Не с семинара — из науки вообще. Сейчас, кажется, занимался логистикой где-то под Подольском.

А Марина в тот день сидела в третьем ряду и молчала. И через два месяца получила от Гладышева рекомендательное письмо, с которым устроилась на первую хорошую работу.

Она помнила не стыд. Стыд пришёл потом, годами позже, тонкими дозами. В тот день она помнила облегчение. Облегчение, что разносят не её.

После планёрки она вернулась за стол и оформила запрос на доступ к архиву клинических данных «Проекта Эм» — «в связи с подготовкой сводного отчёта по безопасности». Формулировка была рабочая, обоснованная, никто бы не придрался. Она нажала «Отправить запрос».

И в ту же секунду поняла, что сделала.

Запрос ушёл в систему. Его увидит администратор, его одобрит или не одобрит руководитель, он останется в логах навсегда — старший аналитик Кольцова М.А., такого-то числа, запросила доступ к первичным данным. К сырым цифрам. К тому, из чего делаются версии файлов.

Это была не та граница, которую можно перейти и вернуться. Это была дверь, которая за спиной защёлкивается.

Гул на секунду стал громче. Потом стих.

— Марина Алексеевна, — Денис снял наушник. — Вы как насчёт пообедать сегодня? Тут ребята в новое место зовут, грузинское вроде. Короче, хинкали и всё такое.

Она посмотрела на него. На значок «КИНО». На открытое, ничего не подозревающее лицо.

— В другой раз, — сказала она.

— Вы всегда так говорите, — Денис улыбнулся без обиды. — Я уже коллекционирую ваши «в другой раз».

— Большая коллекция?

— Штук восемь.

Конец ознакомительного фрагмента.