Время от времени он смотрелся в зеркало, изучая своё нетолстое, но довольно рыхлое тело, уже явно проступающий второй подбородок, появляющийся живот. По сравнению с красавицей женой, подтянутой и стройной, он выглядел каким-то бесформенным куском мяса, поставленным рядом так, для контраста. И в такие моменты он отчётливо для себя решал, что нужно заниматься не только своим духовным состоянием, почитывая книги и потягивая виски, но и физическим. Он ставил будильник на пять утра и собирался заканчивать с работой в приемлемые девять часов вечера, чтобы тут же идти спать. Но… в такой день обязательно текст шёл как по маслу, и остановиться не было никакой возможности. Он отрывался от клавиатуры далеко за полночь и с удивлением смотрел на часы. Естественно, в пять утра он спал мёртвым сном и на следующий день мучился от своей безвольности, что, впрочем, почти всегда к ужину проходило. И всё забывалось до очередного обострения чувства неудовлетворённости собой. А в последний год бессмысленное сидение перед экраном, когда после нескольких часов листы оставались чистыми, высасывало энергию в разы сильнее. Результат был один – никакого бега.

Лиза словно прочитала его мысли:

– Ага, я эту историю слышу раз в месяц, если не чаще. Ну да ладно, лишь бы писалось хорошо, марафонец ты мой.

– Ага, – чересчур оптимистично согласился Артём.

Под испытующим взглядом Лизы он в который раз почувствовал себя нашкодившим ребёнком, словно любая его мысль тут же транслировалась в голове жены. Он никак не мог к этому привыкнуть.

***

Дорога до издательства заняла около часа. Путь на маршрутном такси до метро, обычно в рабочие дни долгий и малоприятный, сегодня уместился в рекордные двадцать минут. В метро Артём сел, наслаждаясь отсутствием тряски, которая его очень сильно раздражала в «маршрутке», и закрыл глаза. Сначала мысли витали вокруг его романа, над которым он сейчас работал. Под гомон пассажиров метро он перебирал героев, места и возможные варианты развития событий. Затем мысли становились всё более и более размытыми, затягиваясь в воронку дремоты, а потом и вовсе превратились в череду абстрактных образов.

Рядом пристроился старичок, громко шурша мятой газетой. Складывая по сгибу листы, он задел Артёма, и тот встрепенулся.

«Чёрт, заснул», – подумал он, озираясь по сторонам и пытаясь понять, на какой он станции.

– Извините, гражданин, – прошамкал старичок, полуобернувшись к Артёму, и с лёгким свистом втянул воздух. – Я такой неуклюжий, что постоянно кого-то беспокою.

Он виновато улыбнулся ввалившимися губами.

– Ничего страшного, – пробормотал Артём. – Вы, случайно, не знаете, на какой мы станции?

– Сейчас «Таганская» будет, – почти воскликнул старичок, словно обрадовавшись, что наконец-то получил собеседника. – Меня, кстати, зовут Геннадий Степанович, хотя, признаться, меня давно никто не называл по имени-отчеству. Дожил, знаете ли, до времён, когда остаётся только имя, данное при рождении. – Он снова улыбнулся, на этот раз обнажая чёрную прореху рта, в котором болтались несколько одиноких жёлтых зубов. – Странная штука: рождаешься с одним лишь именем; пока живёшь, к нему успевает прилипнуть и фамилия, и отчество, и звания всякие. А под конец… всё снова отваливается, и ты остаёшься снова при своих. Ну, разве что добавят тебе «дед», намекая на скорое увольнение в запас.

Геннадий Степанович, или дед Гена, моргнул и снова подтянул губами воздух, словно всасывая в себя готовый прорвать дамбу поток слов.

– А вас как нарекли при рождении? – позволил он представиться Артёму.

– Тёмой. А потом превратился в Артемия Павловича.

– Артемий, – шамкая, важно повторил Геннадий Степанович. – Какое благородное имя! А знаете ли вы, что оно означает?

Артём покачал головой.

– Ну конечно же, сейчас никто не разбирается в том, что означает то или иное имя. Называют, как придётся, а потом удивляются, во что вырастает чадо. Но это не про вас. Вы как раз обладатель сильного имени. Артемий! Невредимый!

Артём смущённо улыбнулся, чувствуя, как Геннадий Степанович постепенно повышает голос. Старичок заметил это и принялся шептать, хотя шёпот звучал ещё отчётливее.

– Это имя неагрессивного, но мужественного и сильного духом человека.

Артём хмыкнул.

– По-моему, ваши предположения не столь уж и верны.

Старик упрямо подтянул нижнюю губу, отчего его беззубость стала ещё очевиднее.

– А это вовсе не предположения. Это антропонимика. Вы знаете, существовал такой исторический персонаж – Артемий Антиохийский. Он был военачальником при римском императоре Константине Великом и его сыне. Его очень невзлюбил Юлиан, новый император. Его ещё Отступником называют. Так вот, больно ему не нравилось, что Артемий проповедует христианство, да ещё и заступается за епископов, которых этот самый Юлиан истязал. И император решил, что неплохо бы было, чтобы Артемий отрёкся от Христа и принял языческих богов. И подверг он бывшего военачальника суровым пыткам.

Артём услышал краем уха: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Кузнецкий мост».

Он поднялся, а Геннадий Степанович, словно не замечая, что его собеседник собрался выходить, продолжал:

– Артемий так и не отрёкся ни от чего и никаких богов не принял.

Артём ухватился за поручень и развернулся в сторону выхода.

– Так его и обезглавили, принципиального и непокорённого болвана. А вот ты, Тёма, не будь таким болваном.

Артём, который уже отошёл на два шага от того места, где сидел старичок, обернулся.

– Извините? – проговорил он, пока ещё даже полностью не поняв, что именно произнёс Геннадий Степанович, но уже почувствовав, что последние слова явно выбивались из монотонно-усыпляющего шамканья.

Старичок, замерев, ошарашено смотрел перед собой, будто и сам не мог поверить тому, что только что сказал. Его челюсть отвалилась, вновь открыв тёмную дыру беззубого рта. Нижняя губа ходила ходуном. В его глазах читались страх и недоумение. Совсем немного недоумения и гораздо больше страха.

Двери спрятались в свои норы, и Артём, подталкиваемый сзади нетерпеливыми пассажирами, вышел на платформу. Обернувшись, он поглядел через окно вагона на усеянный редкими жиденькими волосами затылок старичка. Геннадий Степанович неуклюже обернулся и нашёл глазами Артёма. Теперь во взгляде знатока антропонимики страха стало гораздо меньше, но его сменило не менее удивительное выражение – омерзение, будто он силился проглотить отвратительного скользкого гада, а тот беспрестанно елозил у него во рту.

Поезд тронулся. Артём проводил взглядом уползающий земляным червём состав и задумчиво побрёл к выходу со станции. В голове его хаотично летала ни к чему не привязанная фраза, только что произнесённая удивительным старичком. «Не будь таким болваном».

***

Встреча с читателями прошла как по нотам: микрофоны работали бесперебойно, вопросы за рамки творчества почти не заходили, и ни одного конфуза, которые Артём часто живописал себе перед подобными собраниями, не случилось. На вопрос о новых проектах он уклончиво ответил, что «не хотел бы распространяться о деталях», но «идей полно».

Во время автограф-сессии Артёму позвонил Максим Максимович, сидевший двумя этажами выше, и напомнил, что нужно подписать акты.

Последним в длинной очереди на подпись оказался парень, похожий на только что выпущенного из застенков института студента. Слегка ссутуленный, словно не успел ещё расправить крылья и почувствовать гордость за своё образование, он близоруко щурился и стеснительно, как бы извиняясь, улыбался. Щёки его слегка зарделись. В руках он держал экземпляр «Кукловода» с прижатыми к нему очками. Из-за своей робости он казался меньше, чем на самом деле.

– Здравствуйте, Артемий Павлович.

Артём пожал неуверенно протянутую руку. Пожатие стеснительного «студента» было вялым, словно в пальцах отсутствовали кости. Артём буквально почувствовал, как кисть сложилась узкой лодочкой в его руке.

– Привет.

– Мне очень нравятся ваши книги и…

Парень протянул книгу. Артём открыл форзац и поднял глаза.

– Кому?

Парень смотрел на Артёма усталым, затравленным взглядом.

– Г… Грише Водонаеву.

Артём на секунду задержал взгляд на лице странного поклонника его творчества, а затем подписал книгу. «Грише Водонаеву на память от Артёма Белозёрова». Острые, угловатые буквы ложились на бумагу с агрессией идущего в рукопашную бойца. Лиза всегда удивлялась его манере письма. «Тебе совершенно не подходит этот почерк», – говорила она, утверждая, что такому флегматику, как Артём больше присущ плавный, неторопливый стиль».

– Держи.

Парень взял из рук Артёма «Кукловода».

– Я хотел вас спросить… – проговорил он, но вдруг опустил глаза, отвернулся и поспешно зашагал в сторону выхода из издательства.

***

Максим Максимович обладал талантом, который неизменно удивлял Артёма, когда приходилось сталкиваться с проявлениями этого дара. Не соблюдающий границ дозволенного, предпочитающий панибратство такту, в работе главред представлял собой образец корректности. Казалось бы, убеждение автора, ничего не смыслящего в том, как добавить в текст нужных целевой аудитории компонентов, как обернуть текст в красивую и красочную обёртку, в его неправоте должно было неизбежно раздражить этого громогласного человека. Но нет. Всё произносимое им было чётко, ясно и по существу. Ни в единую фразу не проникала его традиционная шутливость, которая, признаться, больше походила на хамство, ни единым словом он не принижал собеседника. В теле Максима Максимовича уживались две несовместимые ипостаси. Он походил на профессионального бармена, который знал, как сделать идеальную «Кровавую Мэри» – соединить две жидкости в одном сосуде, но ни в коем случае не перемешивать.

– Артемий Павлович, привет, – пробасил Максим Максимович.

– Добрый день, – ответил Артём. Обычно, в неформальной обстановке, «Штирлиц» начинал говорить тут же, не дожидаясь реплик собеседника, но в здании издательства властвовало его alter ego. Он провёл Артёма в кабинет и только тогда продолжил.

– Спасибо, что заскочил. Как прошла встреча?

– Замечательно. Скучно и банально.

– Как ты и любишь, – Максим Максимович указал Артёму на стул напротив своего стола.

Кабинет его носил тот же отпечаток основательности и монолитности, что и сам главред. Это выражалось не в массивной мебели и дорогой отделке, а скорее – в маленьких нюансах: в лотках для входящей и исходящей корреспонденции, в аккуратно разложенных карандашах и ручках, в документах, которые, казалось, сами знали своё место и самостоятельно размещались, согласно внутреннему распорядку. Кабинет походил на слаженный механизм, который без устали, по-немецки чётко, выполнял свою работу, не позволяя себе сбоев. «Возможно, у этого кабинета есть своё alter ego в виде беспорядочно заставленной холостяцкой квартиры», – иногда думал Артём, представляя себе Максима Максимовича в роли эдакого стеснительного неудачника Кларка Кента, который перед работой заходил в телефонную будку и переодевался в непобедимого Супермена.

Максим Максимович выложил перед Артёмом пухлую стопку бумаг: договоры и акты, – и протянул ему свою перьевую ручку.

– Много накопилось. Ты не спеши, почитай всё внимательно.

Сказано это было явно для проформы – они оба знали, что Артём не будет вчитываться в мелкий текст документов, удовлетворившись тем, что мельком изучит цифры. Так Артём и поступил. Он пролистал бумаги, ставя на каждой странице свою подпись.

Закончив, Артём протянул Максиму Максимовичу ручку, которую тот моментально положил на своё место. Казалось, главред делал это, совершенно не задумываясь, автоматически.

– Слушай, Артемий Павлович, мне на днях помощник показывал эскизы одного талантливого иллюстратора. Обещал до конца этой недели перекинуть мне его работы по твоим рассказам. Вроде бы как у этого товарища уже готовы рисунки чуть ли не ко всей антологии. Скорее всего, к той части, которая гуляет в сети. В общем, как только я получу картинки, тут же перешлю тебе. Парень очень хорош.

Артём кивнул, не желая развивать эту тему.

Максим Максимович раскрыл свой блокнот и тут же нашёл необходимую информацию.

– Вот. Григорий Водонаев. В принципе, ты можешь найти его страничку…

Артём уже не слушал главреда. Он думал о парне, который протянул ему книгу для автографа. «Грише Водонаеву». Как странно получалось. Ещё полчаса назад он не знал о существовании этого «Гриши».

– Да, обязательно посмотрю его работы, – задумчиво пробормотал он.

Глава 9

Перед тем, как спуститься в метро, Артём набрал домашний номер.

Лиза много раз просила его выкинуть этот старый аппарат с протёртыми кнопками и трубкой на завитом, словно локон после бигуди, чёрном проводе. В век, когда каждый был снабжён сотовым телефоном, подобный монстр казался лишним, словно кривой стартер на современной машине. Но Артёму всегда казалось, что в этом телефоне есть душа, старая, потрёпанная, но живая, – не чета мёртвенно-чёрным экранам смартфонов, оживающим, словно чудовище Франкенштейна, когда этого требует хозяин. Лизе приходилось мириться с этой маленькой прихотью.

Когда двенадцатый звонок провалился в небытие, Артём подумал: «Куда они могли пойти?» Шурик болел, а Лиза ни за что бы не оставила его одного дома. Когда прозвенел семнадцатый сигнал, Артём решил-таки набрать Лизе на мобильник, но не успел он прервать звонок, как в трубке раздался лёгкий скрип, говорящий о произошедшем соединении.

– Алло, Тёмочка, привет.

Она никогда не ждала, когда заговорят на том конце трубки – единственный, кто мог звонить на городской номер, это сам Артём. Поэтому вероятность ошибки стремилась к нулю.

– Привет, родная. Как у вас дела?

– Сашка совсем расклеился. Теперь ещё и горло разболелось. Но сам он явно доволен. Лежит себе на диване и смотрит всё подряд. У тебя как? Всё прошло хорошо?

– Угу, нормально. Через часик буду.

– Всё в порядке?

В голосе жены Артёму почудилась отстранённость. Так бывало, когда Лиза что-то делала на компьютере и параллельно разговаривала по телефону: отвечала краткими фразами, медлила с ответом и, наверняка, мало что запоминала из беседы. Как будто она летала между двумя мирами, не проникая полностью ни в один из них.

– Да, всё хорошо. Родзянко нашёл иллюстратора. И судя по всему, хочет его задействовать на мой сборник. А я умудрился познакомиться с ним чуть раньше, на встрече.

– Ммм, – протянула Лиза с интонацией, похожей на что-то среднее между слегка удивлённым «Вот оно как!» и утвердительным «Понятно». И снова эта отстранённость, проявившаяся в небольшой паузе. А затем:

– И как он тебе?

– Я пока и не понял. Молодой парнишка, растерянный какой-то. Посмотрим, что он там набросал по моим рассказам.

– Угу, – безучастно.

Артём слегка раздражённо спросил:

– Ты за компьютером сидишь?

Пауза.

– Нет. Просто мечтаю принять ванну. Хочется понежиться.

– Ладно, не буду мешать. Скоро приеду. Люблю тебя.

Пауза.

– И я тебя, Тёмочка.

***

Артём подходил к дому, наслаждаясь теплом ласкавших его солнечных лучей. Сейчас мысль о сидении в своём полуподвальном помещении не вдохновляла его. Нельзя было упускать такой денёк, прячась от него за маленькими окошками кабинета. Кроме того, когда вся семья дома, совершенно не получалось уединиться и поработать. Лиза время от времени напоминала, что для вымышленных миров существуют будни, а в выходные Артём был ей нужен в реальном.

Он улыбнулся солнцу. Подумал, что было бы очень неплохо развести огонь, пожарить на мангале сосиски и картошку, достать Шурику нехолодной «Колы», а себе и Лизе – холодного пива, сесть в гостиной, включить какой-нибудь фильм и выкинуть из головы все переживания: смерть Славы и успевшего напечатать отвратительное интервью Широкова, встречу со странным стариком в метро, непрестанное ожидание шорт-листа «Русского бестселлера».

Подойдя к железной двери справа от въездных ворот, Артём решил, что его идея не просто неплоха, она – великолепна, и именно так и стоило поступить. Семья, горячие сосиски и холодное пиво – отличное средство от плохих мыслей.

Он приложил магнитный ключ к замку. Раздалось частое пиликанье, а затем – щелчок. Артём открыл тугую дверь и вошёл во двор. Солнце заливало дорожку белым светом, превращая её в какую-то таинственную тропинку в волшебном лесу. Он со смешком подумал, что здесь не хватает парочки единорогов по сторонам от дорожки и нескольких пёстрых птичек на ветвях.

Артём поднялся на крыльцо и подёргал ручку. Закрыто. Решив не беспокоить Лизу с Шуриком, он покопался в кармане джинсов и достал ключи. Тяжёлая входная дверь отозвалась на поворот ключа хором щелчков отодвигаемых в нескольких местах засовов. У Артёма постоянно возникало ощущение, что дом с такой дверью больше походил на сейф или на противоядерный бункер, подобный тому, на Таганке, что он с Шуриком посетил полгода назад.

Дверь открылась, и Артём вошёл в прихожую. Здесь царили прохлада и полумрак, словно дом не хотел впускать тепло и свет весны. Разувшись, Артём прошёл в коридор, заглянул в широкую арку гостиной. Ни Лизы, ни Шурика не было. Телевизор был включен: по экрану неслись «Молния» Маккуин и Метр, улепётывая от тракторов. Сашин платок так и лежал на полу рядом с диваном. Артём взял пульт и погасил экран. Наступившая тишина показалась ему слишком густой и вязкой, словно манная каша.

– Лиза! – позвал он. Прислушался. Жена не ответила.

Его весёлое настроение вмиг пропало, словно вода в песке. Он почувствовал, что улыбка неуютно жмёт, как тесная обувь.

– Лиза! – он произнёс имя громче.

Тишина, ещё более плотная.

– Шурик!

Сын тоже не ответил.

«Они ушли», – подумал он, и эта мысль крючком зацепилась за мозг.

«Они просто вышли на улицу. Там же тепло и солнечно», – это показалось бы совершенно логичным и естественным, если бы не некоторые «но». Если Лиза собралась принять ванну, то после она точно никуда не пошла бы. Кроме того, Шурик болел, а Лиза, хоть и старалась обходиться без лекарств, всегда очень строго относилась к постельному режиму и ни в коем случае не выпустила бы ребёнка на улицу.

– Лиза, – вновь прокричал он, ощущая, как начинает вибрировать его голос.

На первом этаже никого не оказалось. Артём стал подниматься по лестнице на второй. Скрип расшатанных ступенек в тишине ему показался настолько громким и резким, что он невольно поморщился. Сердце грубо, словно молот кузнеца, ухало в груди, басовыми ударами отдаваясь по всему телу. В горле, казалось, высохла вся слюна, и кадык при сглатывании ходил туда-сюда как несмазанный затвор автомата.