Глава 2
Запах карболки и лип

25 июня 1894 года^[9], Париж

Июньскую жару на улицах французской столицы, казалось, можно было потрогать – она висела между карнизами и бельём, дрожала над булыжниками, пресыщенная пылью и запахом липового цвета. На рю дю Фобур Сен-Дени, где стоял четырёхэтажный корпус больницы Мюнисипаль де Санте, въехала больничная карета.

Дверцы распахнулись. Санитары вытащили из кареты носилки. Мужчина лет сорока прижимал руку к груди. На сером одеяле темнело кровавое пятно. Сухие губы едва заметно дрожали. Он морщился от боли, пока его несли по коридору, пахнущему карболовой кислотой и йодоформом.

– Осторожно. В перевязочную, – распорядился Поль Реми – высокий доктор с аккуратными усами.

Клотильда уже приготовила в перевязочной таз с водой и полотенце. Стройная и красивая сестра милосердия двигалась без суеты, а в её умных глазах читалась готовность поступиться собственным счастьем ради спасения страждущих. Впрочем, именно в этом самопожертвовании её счастье и заключалось. Тонкие пальцы с одинаковой уверенностью умели держать иглу и руку умирающего.

– Имя? – коротко спросил Реми, наклоняясь к раненому.

– Франсуа… – шёпотом выдохнул тот. – Франсуа… Дюбуа.

– Возраст сорок… сорок пять, – пробормотал медик, уже разрезая ножницами запылённый сюртук. – Сестра Клотильда, спирт. Снимаем рубаху. Стетоскоп.

Врач коснулся краем ладони лба мужчины – тот пылал жаром. Между третьим и четвёртым рёбрами, ближе к левой подмышечной линии, зиял кровавый прокол. Бедняга хрипел. На губах выступала пена.

– Сестра, – тихо сказал врач, – сосущая рана груди. Есть риск гемоторакса и раннего заражения плевры. Давящая повязка. Карбол, три процента. Подготовьте перевязочный материал и йодоформ. Будем дренировать, если потребуется.

– Да, доктор. – Клотильда уже прижимала чистую марлю к ране. – Пульс нитевидный. Дыхание поверхностное.

– Ещё, – Реми указал на стеклянную бутылку, – подогрейте. И позовите сестру Бланш: пусть принесёт стерильные инструменты. – Он наклонился к уху пациента. – Месье Дюбуа, вы меня слышите?

Губы раненого шевельнулись, и пальцы судорожно зацепились за край одеяла, но он кивнул.

– Слышит, – откликнулась Клотильда. – Пульс слабеет…

– Вижу. Держите повязку. – Врач поднял голову. – Если начнётся кровохарканье – сразу ко мне. Я буду у телефона.

– Сообщите в полицию? – тихо спросила она.

– Да. Пусть знают. Это не дуэль на набережной. И запишите: «Франсуа Дюбуа, сорока – сорока пяти лет. Привезён больничной каретой. Осмотр: проникающая рана грудной клетки слева, межрёберная. Пульс слабый, дыхание поверхностное. Риск инфицирования высокий».

– Как часто менять марлю?

– Каждые десять минут или по насыщению. И дайте ему немного воды – смочите губы, не больше.

– Доктор, вы думаете… – Она подняла глаза. – Он выдержит ночь?

Реми помолчал, а затем развёл руками:

– Мы сделаем всё. Но с такими ранениями обычно живут семь-восемь дней. Плевра заражается, развивается эмпиема. К третьим-четвёртым суткам лихорадка и интоксикация нарастают. Часто – сепсис, дыхательная недостаточность. Поэтому важны чистота и покой. А ваша бдительность – это половина лечения.

– Я не буду сменяться, останусь у него на ночь.

– Вы очень добросердечны.

Реми стянул тонкие каучуковые перчатки, швырнул их в таз с мыльной водой и направился к телефонному аппарату, висевшему на стене.

Врач покрутил рукоять аппарата и приложил к уху трубку.

– Соедините меня с префектурой полиции… Префектура?.. Дайте пост десятого округа. Доктор Поль Реми, больница Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Срочно.

В трубке потрескивало, как в камине. Сначала послышалось «Алло», затем другой голос – чуть усталый, с сухой командной ноткой выговорил:

– Дежурный бригадир^[10] Мирлес. Слушаю вас, доктор.

– Бригадир, к нам поступил пациент с проникающим ранением в грудную клетку. Мужчина, назвался Франсуа Дюбуа, лет сорока двух. Привезён только что каретой.

– Откуда его забрали? На какой улице? – справился полицейский. – В каком районе?

– Со слов санитаров: Латинский квартал. Улица… – Реми на секунду задумался, – Рю Серпант. Это в Шестом округе, в районе Сен-Мишель. Неподалёку от мастерской переплётчика.

– Время?

– Около тридцати минут назад раненого заметили, а через двадцать доставили. Сейчас он у нас.

– Свидетели есть?

– Был какой-то студент. Он вызвал карету. Имени не записали, к сожалению.

– Состояние пациента? Сможем допросить?

– Сегодня вряд ли, – выдохнул доктор.

– При нём что-нибудь нашли? Бумаги, кошелёк, оружие?

– В кармане сюртука лежал свёрнутый вексель на сто тысяч франков банка «Лионский кредит».

– На сто тысяч? – поперхнулся полицейский.

– Да, на предъявителя. Я внесу его в опись. Ещё кружевной платок, женский, с двумя буквами «H» и «С». Оружия нет. Одежда изрядно перепачкана, шляпа – помятая фетровая. Сигареты, спички, ключ…

– Сто тысяч… Вот же как! Ждите инспектора.

Реми повесил трубку и вернулся в перевязочную. Сестра Клотильда сидела у изголовья раненого, положив пальцы на запястье пациента. Пульс под ними едва прощупывался. Её лицо застыло, и только в уголках губ залегли едва заметные морщинки от волнения.

– Он хотел что-то сказать, – шепнула она. – Я не разобрала слова. Как будто «мама» или «дом».

– Пусть не тратит силы, – сказал Реми. – Если проснётся, то давайте воды по капле. Наблюдайте за дыханием и цветом губ. Это очень важно.

Врач взял стетоскоп и приложил к грудной клетке несчастного, которая поднималась всё медленнее и тяжелее. В наступившей тишине ему отчётливо слышался звук, похожий на скрип сухого снега, это был шум воспалённой плевры. Доктор вышел.

Прошёл час. Сестра по-прежнему сидела у постели Франсуа. Она привычно достала из стерилизационного барабана свёрток с марлей и умело сменила пропитавшуюся кровью повязку. На лбу раненого, иссечённом глубокими складками, выступили капли пота. Аккуратные французские усы не вязались с его широкими скулами и носом с лёгкой горбинкой. На кисти левой руки белел короткий шрам. За ухом виднелась небольшая родинка.

В коридоре раздались чьи-то быстрые шаги – так ходят полицейские, жандармы и податные инспекторы. Доктор Реми их услышал через приоткрытую дверь кабинета и вышел навстречу. Перед ним, слегка горбясь от усталости, стоял человек в чёрном костюме и котелке^[11]. На вид ему было лет сорок. Судя по жилетке, которая в любой момент могла от напряжения потерять пуговицы, гимнастикой он себя не обременял и любил вкусно поесть. Мужчина смерил врача недоверчивым взглядом и, расправив густые усы, представился:

– Инспектор Сюрте^[12], Анри Бертран. А вы, как я понимаю, доктор Реми?

– Да. Пациент там. – Врач показал на дверь палаты. – Постарайтесь не шуметь.

Бертран, будто не услышав просьбы, прокашлялся громко и вошёл в комнату. Полицейский бросил взгляд на раненого, на сестру – и снова перевёл глаза на доктора. Потом поморщился и, будто подбирая слова, произнёс:

– У нас вся прошедшая неделя чёрная: кражи, грабежи и три разбоя. Мы устали как гончие псы. Не хватало ещё и убийства. Но… если судить по характеру раны этого бедолаги, как думаете, что произошло там, на рю Серпант, у мастерской переплётчика?

– Кто-то подошёл к нему очень близко и всадил нож. Так что, если вы, несмотря на чёрную неделю, найдёте злодея, то сделаете Париж безопаснее.

Инспектор кивнул, задумался, потом пожевал губами и сказал:

– Я допрошу его, если, конечно, он сможет говорить, и потом поеду на место происшествия.

Реми не удивился, когда больной, будто поняв, что речь идёт о нём, шевельнул ресницами. Он наклонился к нему, и Клотильда тоже.

– Месье Дюбуа, – сказал врач, – здесь полиция. Вы в безопасности. Если сможете, ответьте: кто вас пытался убить и за что?

Сухие губы слегка дрогнули. Присутствующие замерли в напряжённом ожидании. Стало так тихо, что было слышно, как у инспектора тикают карманные часы.

– Се… ми… – звук оборвался.

– Семь… – эхом повторила Клотильда, не понимая, о чём это: о семи днях, что отмерит ему рана, или о седьмом смертном грехе, за который он теперь расплачивался?

Со двора донёсся беззаботный мальчишеский смех. Он на мгновение повис в воздухе и растаял, уступив место единственному звуку в комнате – хрипу умирающего. И в этой тишине, на границе между жизнью и смертью, поселилась тайна.

Глава 3
Телефонный звонок

27 июня 1894 года^[13], г. Санкт-Петербург

В кабинете статского советника^[14] Павла Константиновича Клосен-Смита тонкая, как жало, стрелка напольных часов перевалила на XI. Раздался бой, похожий на звон судового колокола. В натёртом воском паркете отражался зелёный абажур люстры. Лакированная карта Европы, висевшая на стене, играла бликами солнечных лучей. На столе взгромоздился письменный прибор из уральского змеевика, рядом – тяжёлый пресс-папье из того же камня и аккуратные стопки дел. Хозяин кабинета любил порядок и соблюдал его в одежде, бумагах и даже мыслях.

Сам Павел Константинович, не достигший возраста полста лет, производил впечатление кавалерийского полковника, подавшего в отставку. На эту мысль наталкивали военная выправка, загнутые кверху нафиксатуаренные усы и острая бородка с уже заметной проседью. Взгляд открытый, но, как у всех людей, понимающих своё превосходство над окружающими, чуть насмешливый.

На столе звякнул никелированный колокольчик телефона. Техническое новшество больше походило на забавную игрушку, нежели на средство управления департаментами министерства. Он снял трубку, и мелко задрожала мембрана.

– Клосен-Смит у аппарата, – ответил он. – Слушаю, ваше высокопревосходительство, – голос его стал мягче, но без тени подобострастия. – Простите, сколько? Сто тысяч? Да, понял… Ардашев в МИДе… Бумажки перекладывает… Скучает по настоящему делу… Будет исполнено…

Закончив разговор, он посмотрел на карту Европы и нажал кнопку вызова.

Появился секретарь – молодой человек в вицмундире с аккуратно зачёсанными волосами.

– Пригласите Ардашева, – коротко велел он. – И немедленно.

Секретарь исчез незаметно, как это умеют делать адъютанты, официанты и денщики. От него остался лишь едва уловимый запах одеколона «Элиотроп Блан».

Статский советник раскрыл кожаную папку. В ней лежал заготовленный для особенных случаев бланк на плотной бумаге с водяным знаком и уже проставленной печатью. На нём значилось: «Министерство иностранных дел Российской империи». Он взял перо, макнул в чернила и вписал в пустое место: «Ардашев Клим Пантелеевич».

Дверь скрипнула, и на пороге появился коллежский секретарь Ардашев. Он вошёл осторожно, но с достоинством. Двадцать шесть лет – возраст, когда фотографические карточки ещё льстят изображённым на них персонам. Бритый подбородок, тонкая нитка усов, гладко зачёсанные тёмные волосы. Фигура – подтянутая, как у фехтовальщика, да и форменный сюртук сидел на нём безукоризненно.

– Вызывали, Павел Константинович? – негромко осведомился он.

– Проходите, Клим Пантелеевич, – поднял голову Клосен-Смит. – Поговорим о деле, которое заставит вас перестать скучать и ждать окончания служебного дня.

– Внимательно слушаю, ваше высокородие.

– Несколько дней тому назад я прочёл небольшую заметку в «Тан»^[15] о происшествии в Париже и весьма странном духовном завещании. Материал меня заинтересовал, и я затребовал телеграммой консульский отчёт. Мне его прислали с первым же курьером. Однако я и предположить тогда не мог, что заниматься этими событиями придётся нашему отделу. И вот только что я получил личное указание от Николая Карловича Гирса^[16] отправить вас в Париж именно по этому вопросу. Полномочия вам предоставляются широчайшие. Вы получите, по сути, верительную грамоту для всех наших властей как за границей, так и в России. Любой чиновник, к которому вы обратитесь, будет обязан не только содействовать вам, но и выполнять ваши поручения. Понятное дело, что и злоупотреблять этим доверием не стоит.

Клосен-Смит взял справочник «Весь Париж» и, открыв на заложенной странице, принялся пояснять:

– Как пишет газета, 25 июня в парижскую муниципальную больницу на улице Фобур Сен-Дени привезли раненого – он получил удар ножом в грудь – уроженца Марселя Франсуа Дюбуа. Его подобрал какой-то студент в Латинском квартале, на рю Серпант, у мастерской переплётчика. В кармане у Дюбуа нашли вексель «Лионского кредита» на сто тысяч франков. И ещё одна находка – кружевной платок с двумя вышитыми латинскими буквами «H» и «C». – Он сделал паузу, давая подчинённому возможность осмыслить услышанное, и только потом добавил: – Придя в себя, этот уже немолодой парижанин потребовал вызвать нотариуса. Тот явился почти сразу. И Дюбуа продиктовал ему завещание, по которому ценная бумага должна быть передана российскому консулу для погашения и последующей передачи всей суммы «Убежищу для сирот» в губернском Ставрополе.

– Надо же! – воскликнул Клим.

– Да, ваши родные пенаты, – кивнул Клосен-Смит. – Из консульского отчёта известно, что врач – некто Поль Реми – очень постарался сделать всё возможное, чтобы спасти Дюбуа, но предположил, что больной проживёт от силы неделю из-за общего заражения крови. По словам полицейского инспектора, допросившего пострадавшего, на вопрос «кто ударил и за что?» потерпевший только пошевелил губами и произнёс что-то похожее на «се… ми…». Но точного смысла никто не разобрал. Теперь, наверное, это уже и не столь важно.

– В таких мелочах иногда заключается разгадка злодейства, – негромко вставил Ардашев.

– Вижу, вы уже в седле, – усмехнулся статский советник. – Но сперва – суть. Сумма, как вы понимаете, немалая. По курсу на сегодняшний день – тридцать семь тысяч пятьсот рублей. Происхождение их туманно. Да и откуда у работника переплётной мастерской взялись такие деньги? Консульство перевести эти средства на расчётный счёт не может, пока не установит природу появления ценной бумаги. А что, если она краденая? Банк, как ожидается, вексель примет, и сто тысяч франков перейдут на депозит консульства. Но обменивать их на рубли для последующего перечисления в сиротский приют пока нельзя. И вот вы, Клим Пантелеевич, и должны будете выяснить, кто такой Дюбуа, откуда у него появился вексель, кто ударил его ножом и за что.

Клосен-Смит пробарабанил пальцами по крышке стола и снова сказал:

– Вам придётся войти в двери, которые не открываются с первого стука. – Он вытянул из папки тот самый лист с водяными знаками. – Вот бумага, подписанная министром иностранных дел, о которой я говорил в самом начале нашей беседы. Она уже завизирована… – Он помолчал. – Я лишь вписал сюда вашу фамилию. Как видите, дан и французский перевод. В случае необходимости связь со мной держите через консульство или посольство на рю де Гренель, 79. Там один шифровальщик, так что на этот раз будет достаточно обычных дипломатических депеш. Я не думаю, что тут пахнет шпионством, и поэтому секретный ключ нам не понадобится. Да и связываться со мной стоит лишь в том случае, если вы не будете знать, как поступить.

Клим взял документы не спеша, как принимают оружие. Пробежал глазами по строчкам, задержался на печати и водяном знаке. Затем положил лист обратно в папку.

– Есть ли ещё что-нибудь из парижских сведений? – поинтересовался он.

– Больше ничего. Всё остальное узнаете на месте.

– Понятно, – кивнул коллежский секретарь и спросил: – Дюбуа был ранен двадцать пятого июня по григорианскому календарю, а сегодня уже девятое июля. Значит, неделя уже прошла. Если врач не ошибся, то…

– Да, бедолага уже с Господом беседует. Он умер второго июля. И нам тем более не стоит терять время, но и торопиться тоже не будем. Спокойствие, выдержка и точный расчёт – наши друзья. И ещё… – Он на секунду задумался. – Не гонитесь за сенсацией. Мы не газета. Наше дело – добиться того, чтобы дети в Ставрополе получили то, что им предназначалось, а убийца – то, что заслужил. Но главное – не уронить честь Российской империи.

– Сделаю всё возможное.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Поезжайте к себе. Я велю секретарю доставить вам билет прямо на квартиру. Отправитесь сегодняшним вечерним скорым поездом с Варшавского, – распорядился статский советник. – Первая пересадка будет на границе, вторая – в Берлине, а к утру среды вы уже будете в Париже. В посольство и консульство о вашем приезде мы сообщим, но в командировку вы отправитесь под видом репортёра газеты «Новое время»^[17]. С Алексеем Сергеевичем я договорюсь, и через пару часов вам пришлют удостоверение журналиста. Вы будете числиться вторым корреспондентом, поскольку собственный корреспондент там уже работает. Редакционное бюро «Нового времени» находится по тому же адресу, что и «Пти журналь»^[18], – Лафайет, 61, Девятый округ. Я попрошу Суворина, чтобы вам выделили рабочий стол и дали второй ключ. В Париже после убийства президента Карно суета… Кстати, его зарезали за день до нападения на этого Франсуа Дюбуа – 24 июня^[19].

– Простите, Павел Константинович, а какова официальная цель моей поездки?

– Она очень интересна и, я бы сказал, сенсационна. Дело в том, что газетчики упомянутой мной «Пти журналь» задумали устроить в воскресенье, 22 июля, первую в мире гонку безлошадных экипажей. И уже сочинили новое слово – автомобиль. Я справился в нашем толковом словаре – там ещё нет никакого «автомобиля», а заглянул во французский – у них есть. Автомобиль – это, оказывается, экипаж, движущийся без участия животной силы и приводимый в движение посредством механического керосинового, бензинового, парового или даже электрического двигателя, находящегося в нём. Фантастика! Так что официально вы будете освещать эту международную гонку безлошадных экипажей. Визитные карточки закажете по приезде. Стало быть, на этот раз вам придётся примерить на себя амплуа журналиста. – Лёгкая усмешка скользнула по губам статского советника. – Не самый худший вариант… Естественно, у вас будет обычный заграничный паспорт на шесть месяцев, а не дипломатический. Поэтому прямо сейчас поезжайте на Большую Морскую, 63, в канцелярию иностранного отделения санкт-петербургского градоначальника. Я свяжусь с ними, и документ вам выдадут через час-два. Десятирублёвую пошлину мы оплатим. Затем зайдите в Международный коммерческий банк, что на Невском. Знаете, где он находится?

– Да, конечно.