Инициативный Семёныч

Цех гудел ровно, как улей с больными пчёлами. Пахло машинным маслом, металлической пылью и ещё чем-то неуловимо советским – то ли потом, то ли планом, который висел в воздухе тяжёлым одеялом.

Иван Семёнович колдовал над старым токарным станком. Станок был выпущен, кажется, при царе Горохе, но Иван Семёнович приделал к нему какую-то хитрую насадку из пружин и текстолита, и станок вдруг запел по-другому – быстрее, чище, злее.

– Ты чего, Семёныч, опять колдуешь? – раздалось за спиной.

Пётр Ефремович, начальник цеха, стоял с папиросой в зубах и смотрел на самоделку с подозрением, как на зайца, который вдруг заговорил человеческим голосом.

– Да я, Пётр Ефремович, для дела, – Иван Семёнович вытер руки ветошью. – Вон, детали быстрей пойдут. Производительность вырастет процентов на сорок.

– На сорок, – повторил Пётр Ефремович и зачем-то оглянулся. – Ты нормы перекроешь, Семёныч. У тебя план – сто деталей, а ты двести сделаешь. Где я тебе фонд зарплаты возьму? А в других цехах? У них производительность ниже, они обидятся. Начнутся разборки, писанина…

– Так ведь для страны же, – неуверенно сказал Иван Семёнович.

– Страна страной, а план – планом. Ты сдай свои сто, а остальное – от лукавого. Иди давай, не мельтеши.

Иван Семёнович убрал насадку в тумбочку, но мысль о ней не убрал. Дома вечером посидел, порисовал, и наутро пошёл в бюро рационализации.

Там сидела женщина в очках с такими толстыми линзами, что глаза казались мушиными. Она взяла его бумаги и стала водить пальцем по графам.

– А в чём суть? – спросила она, не поднимая головы.

– Суть? – Иван Семёнович обрадовался. – Суть в том, что станок модернизирован, производительность…

– Это вы начальнику цеха скажите. А у нас задача – проследить, чтоб оформлено было по инструкции. У вас в пункте 12 подпись не там стоит. Переделайте.

Иван Семёнович переделал. Через неделю пришёл снова. Женщина посмотрела на бумаги так, будто видела их впервые.

– А где заключение техотдела?

– Так вы ж не говорили…

– Я не говорила? А кто должен говорить? Вы сами должны знать. Инструкцию читали?

Читать инструкцию Иван Семёнович не стал. Он пошёл в техотдел. Там сидели трое инженеров и играли в домино. Старший, лысый, снял очки и сказал:

– Рацпредложение? А оно нам надо? Мы подпишем, а если станок сломается – кто крайний?

– Я отвечаю, – сказал Иван Семёнович.

– Ты отвечаешь, а бумаги у нас. Нет, брат, иди сначала к Петру Ефремовичу, пусть он визу поставит.

Через месяц Иван Семёнович собрал все подписи. Ещё через две недели его вызвали на планерку.

За длинным столом сидели: Пётр Ефремович, парторг, главный инженер и та женщина из бюро. Пахло не маслом, а казённым чаем и стёртой резиной.

– Садитесь, Иван Семёнович, – сказал главный инженер. – Мы рассмотрели ваше предложение. Оно, безусловно, интересное. Но есть нюансы.

– Какие? – спросил Иван Семёнович, хотя уже знал ответ.

– Первое. Вы своей модернизацией нарушаете технологическую цепочку, утверждённую министерством в 1972 году. По новой цепочке нет фондов на запчасти. Второе. Вы ставите в неравное положение другие цеха. У них таких станков нет. Они планы не выполнят, премию не получат. А мы тут все – одно целое.

– Но экономия для страны… – начал Иван Семёнович.

– Экономия, конечно, дело хорошее, – вздохнул главный инженер. – Но вы не учитываете человеческий фактор. Вы же знаете пословицу: инициатива наказуема. В хорошем смысле. Наказуема ответственностью. Вот вы предлагаете, а если станок сломается? Кто отвечать будет? Вы? Нет, вы в случае чего – в кусты, а нам здесь расхлёбывать.

Сзади кто-то из молодых инженеров, тех, что в домино играли, бормотнул: «Вебер отдыхает… Бюрократия как идеальный тип…».

Иван Семёнович не понял, но запомнил.

– Решение такое, – сказал Пётр Ефремович, вставая. – Рацпредложение отклонить. Вам, Иван Семёнович, за раскачку дисциплины – лишить премии. И станок вернуть в исходное состояние. Чтобы неповадно было.

Иван Семёнович пошёл в цех. Снял свою насадку. Станок снова заскрежетал, застонал, закашлял, как старый пёс, которого разбудили среди ночи.

Прошло лет десять, а может, и больше. Завод развалили. Оборудование продавали на металлолом. Приехали иностранцы – то ли немцы, то ли японцы, в одинаковых костюмах и с переводчиком. Ходили по цеху, щупали станки, качали головами.

Пётр Ефремович, уже на пенсии, зачем-то пришёл – то ли попрощаться, то ли посмотреть. Стоял в сторонке, курил.

Иностранец остановился у станка Ивана Семёновича. Долго разглядывал, потом что-то спросил. Переводчик перевёл:

– Господин Шмидт спрашивает: здесь была установлена система ускорения подачи? Кто конструктор? Мы бы купили патент.

Пётр Ефремович зачем-то снял кепку, почесал лысину.

– Был тут один… Кулибин… Семёныч Иван.

– Где он сейчас?

– Да кто ж его знает… Говорят, спился. Или уехал. Инициатива, знаете ли, она… – он осекся.

– Что? – переспросил переводчик.

– Ничего. Ищите ветра в поле.

Иностранец пожал плечами и пошёл дальше.

Пётр Ефремович остался стоять в пустом цеху. Смотрел на станок, на пыль, на обрывки каких-то бумаг под ногами. В голове ворочалась тяжёлая, липкая мысль: «А ведь если бы мы тогда… Эх, инициатива… Не наказуема она, а бесценна. Да поздно».

Он докурил, бросил окурок на бетонный пол и пошёл к выходу. Завод гудел теперь по-другому – тишиной.

Сто друзей

Я сидел в кафе на Невском и листал старый фотоальбом, который зачем-то притащил с дачи. Пластиковый стаканчик с остывшим кофе, вай-фай, вокруг люди с макбуками – всё как положено в двадцать первом веке. И вдруг фотография: мы с Толиком у его машины, «копейки», кажется, год семьдесят восьмой. Оба молодые, лохматые, довольные. Толик держит какую-то блестящую запчасть, я – бутылку «Столичной». Снимок любительский, чуть смазанный, но главное видно: мы друзья. Нерушимые. На всю жизнь.

Интересно, где он сейчас?

Я поймал себя на мысли, что не знаю этого уже лет двадцать пять. И, честно говоря, не особенно хочу знать.

Раньше у меня было сто друзей. Ну, может, не сто, но десятка два точно. А теперь, наверное, и одного настоящего не наберётся. Или наберётся? Я стал перебирать в уме знакомых и понял: настоящий – это какой? С кем можно просто помолчать? С кем не нужно ничего делить, доставать, организовывать?

С Толиком мы не молчали. Мы обменивались.

–

В семидесятые это называлось дружбой. Толик работал где-то в системе снабжения, имел доступ к мясным наборам и дефицитным запчастям. У меня был знакомый в книжном распределителе и тёща в гастрономе. У Славика из соседнего подъезда – знакомый в театральной кассе. У Жени – рука в ГАИ.

Мы были опутаны сетью полезных связей, как ёлка новогодними гирляндами. Искрилось, сверкало, но свет давало только включённое в розетку.

– Толик, у тебя есть свечи зажигания? – звонил я.

– Есть. А у тебя Хемингуэй? Трёхтомник.

– Будет.

Мы встречались, обменивались. Иногда просто сидели на кухне, пили чай с вареньем и чувствовали себя почти братьями. Особенно когда удавалось достать что-то совсем невозможное – болгарские консервы, югославские сапоги, финскую гуашь для дочки.

– Не имей сто рублей, а имей сто друзей, – говорил Толик, разливая коньяк, добытый неизвестно где.

Мы поднимали тосты за бескорыстие.

Я и сейчас не пью, а тогда пил и верил. Искренне верил, что это и есть дружба. Что если завтра мне будет плохо, Толик приедет ночью, бросит все свои дела. Потому что мы же друзья. Потому что я ему тоже помогал – и запчастями, и книгами, и знакомыми.

Какой-то умный венгр, кажется Корнаи, написал книгу про экономику дефицита. Мол, когда товаров нет, люди выстраивают отношения не вокруг денег, а вокруг доступа к ресурсам. Социальный капитал, называется. Мы тогда читали этого Корнаи в самиздате и смеялись: чего только буржуазные учёные не придумают, чтобы объяснить нашу жизнь.

А теперь думаю: может, он про нас и писал? Про нашу дружбу на пустых полках?

–

Перестройка всё перетряхнула. Сначала появились кооперативы, потом коммерческие ларьки, потом магазины, где было всё. Ну или почти всё. За деньги.

Толик ушёл в бизнес. Купил палатку, потом вторую, потом маленький магазинчик. Мы встречались всё реже. Я звонил ему просто так, поговорить, а он отвечал раздражённо: «Ты по делу? Если нет, то извини, у меня встреча».

Я обижался. Думал: предал нашу дружбу, рубль ему дороже ста друзей.

А однажды, году в девяносто четвёртом, я шёл по улице и увидел Толика. Он стоял у своего магазина, курил. Я обрадовался, подошёл.

– Толик! Здорово! Сколько лет…

– Здорово, – он посмотрел на меня как-то странно. – Как сам?

– Да нормально. А ты чего здесь?

– Торгую. Видишь? – он кивнул на витрину, где стояли банки с оливками, пачки сока, коробки со стиральным порошком. – Теперь всё есть. Хочешь что-то? Бери, не стесняйся.

– Да нет, спасибо. Я просто так…

– Ну, бывай.

Он затушил сигарету и ушёл в магазин. Я постоял, посмотрел на витрину и пошёл дальше.

Мы больше не виделись.

–

Говорят, Толик потом разорился. Спился или уехал – точно не знаю. Может, и живёт где-нибудь под Петербургом, копается в своей «копейке», вспоминает молодость.

А я сижу в кафе, смотрю на фотографию и думаю: а была ли это дружба? Или просто взаимовыгодный обмен, замаскированный под высокие чувства? Мы нужны были друг другу, пока были нужны вещи. Как только вещи появились в свободной продаже, нужда друг в друге исчезла.

Сто рублей сегодня – это просто сто рублей. Можно купить хлеб, можно купить книгу, можно доехать до дачи. А сто друзей… Где они, эти сто друзей? Разбежались, как только исчезли очереди.

Может, это и к лучшему. Зато теперь я знаю: настоящий друг – это не тот, кто может достать, не тот, у кого рука в ГАИ или знакомый в распределителе. А тот, с кем можно просто помолчать. Позвонить не по делу. Приехать ночью без всякой причины.

Но таких, как Толик, мне всё-таки не хватает. Или не его – того времени, когда мы были нужны друг другу. Когда дефицит скреплял нас покрепче всяких слов.

Я закрываю альбом, допиваю холодный кофе и выхожу на Невский. Люди с макбуками спешат по своим делам. У них теперь есть всё. И наверное, сто настоящих друзей в телефоне.

Интересно, они знают, что дружба проверяется не наличием всего, а отсутствием?