Предисловие, или несколько слов перед тем, как включить звук

Вы замечали, что иногда достаточно трёх нот? Не целой песни, а просто первых аккордов – и вас накрывает. Не просто воспоминание, а целая жизнь: запах маминых духов, свет оранжевого ночника, голос диктора из чёрно-белого телевизора, люди, которых уже нет, и вы сами – молодой, счастливый, растерянный. Я думаю, это называется «машина времени». Только билет не нужен. Достаточно слуха.

Моя бабушка не умела петь. Совсем. Когда по радио звучала «Катюша», она всегда подпевала – тихо, чуть фальшивя, с такой серьёзностью, будто сдавала экзамен. И у неё текли слёзы. Я, маленький, смотрел и не понимал: чего плакать-то? Песня же бодрая, про девушку на берегу. Теперь понимаю. Она плакала не по песне. Она плакала по тем, кто эту песню слушал в окопах. По подругам, которые не вернулись. По себе – девчонке, которая ждала победы и дождалась. А песня осталась.

Эта книга – не музыковедческое исследование. Я не буду рассказывать, на каких ладах построена мелодия и почему в припеве так много септаккордов. Я вообще не музыковед. Я просто человек, который вырос в стране, где песни были больше, чем музыкой. Они были кодом эпохи, эмоциональным дневником миллионов. Их пели на кухнях под гитару и на стадионах под оркестр. Под них влюблялись, уходили на фронт, строили города и хоронили друзей. Они звучали из каждого репродуктора, и никто не спрашивал, хотите вы их слушать или нет. Просто так было – и это было наше.

Здесь собраны истории людей, которых я выдумал. Но их судьбы – настоящие. Они могли бы жить с вами в одном дворе, ездить с вами в одном лифте, стоять в одной очереди за хлебом. У них у всех есть одна общая черта: в ключевые моменты жизни с ними звучала песня. И эта песня становилась якорем, точкой опоры, мостиком между прошлым и будущим.

Я не призываю вас плакать над этой книгой. Хотя, если захочется – пожалуйста, я не против. Я приглашаю вас вспомнить. Всмотреться в старые фотографии, но не глазами, а ушами. Услышать те самые ноты, с которых начиналось ваше собственное «прекрасное далёко». Может быть, это «Спят усталые игрушки» из детства. А может, «Бригантина» из студенческой юности. Или «Журавли», от которых у отца всегда дрожал голос.

Спят усталые игрушки

Часть 1. Первые ноты. 1965 год

За окном, в Большом Каретном, уже темно, хотя по ощущениям – глубокая ночь, а на самом-то деле только половина девятого. В коммуналке пахнет щами (дверь на кухню неплотно прикрыта), хлоркой из общей уборной и, если принюхаться, мамиными духами «Красная Москва». Мама уже час как вымыла пол в нашей комнате, и пахнет ещё и мокрыми досками.

Сосед сверху, дядя Боря, начинает свою вечернюю симфонию: сначала шаги, потом глухие удары – видимо, сбрасывает с ноги тяжелые ботинки, а затем, о чудо, достает аккордеон. За стеной у Комаровских ссорятся, у них всегда ссоры перед сном, как по расписанию. Я лежу в кровати, смотрю на линзу телевизора КВН. Экран маленький, с папиросу, а линза – огромная, круглая, наполненная водой. Из-за неё все человечки кажутся раздутыми и плавают, как в аквариуме.

Мама щелкает выключателем. Слышно, как в телевизоре что-то зашипело, потом запищало. Она ловит антенну – «козу» из проволоки, и на экране, сквозь снег из помех, проступает улыбка. Тётя Валя, диктор, говорит тихим, уютным голосом, будто не в телевизоре сидит, а у нас на табуретке рядом с кроватью.

Появляются Хрюша и Степашка. Я уже почти сплю, но глаза ещё открыты – надо досмотреть, как Степашка опять попадёт в глупую ситуацию, а Хрюша будет его поучать.

И тут музыка. Сначала просто перебор – аккуратный, как мамины пальцы, когда она поправляет мне одеяло. «Спят усталые игрушки, книжки спят…»

Мама садится на край кровати. От неё пахнет теплом и той самой «Красной Москвой», которая смешалась с запахом щей и нафталина из бабушкиного сундука. Она кладет руку мне на плечо поверх шершавого байкового одеяла. Оранжевый свет от ночника с абажуром-грибом падает на её лицо, и оно кажется совсем молодым, почти как у тёти Вали в телевизоре.

«…Баю-бай, должны все люди ночью спать».

Мама подпевает чуть слышно, чуть в нос, по-своему. Не как Валентина Толкунова, а проще, домашнее. Голос у неё усталый, за день набегалась по магазинам, потом на работе, потом на кухне. Но сейчас, когда она поёт, он становится другим – мягким, как этот свет.

Дядя Боря сверху затих. Комаровские за стеной тоже замолчали. Даже аккордеон, кажется, прислушивается. Я чувствую, как тяжелеют веки, как мамина рука чуть заметно покачивается в такт, и мне кажется, что весь огромный, холодный мир, который там, за окном, – он ни за что не посмеет сюда войти. Потому что здесь стенами служат мамины руки, а крышей – её голос.

Я думала, так будет всегда.

Часть 2. Песня и время. 1970-е – 1980-е

1973

В седьмом классе ненавидеть «Спят усталые игрушки» было делом принципа. Я, будущий искусствовед (тогда я ещё этого не знала, но уже рисовалась), ненавидела колыбельную за примитивность. «Простейшая гармония, – вещала я подружке Ирке, – и текст совершенно дидактичный».

Соседский Витька, который играл на гитаре и ходил в клешах, дразнился: «Спят усталые игрушки, Леночка – подушка!» Я краснела, злилась и готова была отдать всё на свете, чтобы эта песня исчезла из моей биографии навсегда.

Но перед первым экзаменом по литературе, когда я лежала с открытыми глазами и сердце колотилось где-то в горле, в полной тишине, без всякого зова, внутри зазвучало: «Баю-бай, должны все люди ночью спать…» Я даже испугалась. Захотела выкинуть это из головы, а оно не выкидывалось. И стало спокойно. И стыдно за своё снобство.

1981

Я возвращалась с похорон одна. В комнате было пусто и очень чисто – соседки помогли прибрать. Я легла на свою кровать, на то самое шершавое одеяло, которое пахло уже не мамой, а просто старой шерстью.

Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громче любого шума.

И тут это пришло. Не голос даже, а просто контур мелодии, как пунктир. «Спят усталые игрушки…» Я не плакала три дня. Держалась, потому что надо было оформлять бумаги, договариваться, хоронить. А тут вдруг слёзы потекли сами, и я их даже не вытирала. Я поняла, что песня – это не просто мелодия. Это последняя ниточка. Это мама, которая жива, пока я это помню и пока я это пою.

1987

Сын, маленький, теплый, сопел у меня на руках. Я сидела в кресле, боялась пошевелиться, чтобы не разбудить. И вдруг, совершенно машинально, начала напевать: «Спят усталые игрушки…» И запнулась. Голос дрогнул.

Я подумала: «Господи, я передаю эстафету. Как факел». И мне стало так страшно и так радостно, что я расплакалась прямо над ним, только тихо-тихо, чтобы он не проснулся.

А в девяностые я как-то смотрела по телевизору передачу про историю советской эстрады. Рассказывали про Аркадия Островского. Про то, что он написал эту колыбельную в шестьдесят четвертом для новой программы. И что ему сказали: «Аркадий, сделай проще. Чтобы у ребёнка было ощущение, что мама поёт». А он хотел сложную аранжировку, с оркестром.

И ещё я узнала одну вещь, которая меня тогда поразила до слёз. В этой песне не было ни слова про партию, про Ленина, про счастливое советское детство. Просто: «за окошком тают дни». Никакой идеологии. Чистая лирика. В эпоху «стройки века» и покорения космоса кто-то разрешил написать просто колыбельную. Маленькое чудо. Как мамины руки.

Часть 3. Момент истины. 2010-е

Дочка уехала в Питер, вышла там замуж, родила Мишку. Я приезжала помогать, сидела с внуком. Он был хороший, шустрый, с планшетом управлялся лучше меня.

Вечером укладываю его, начинаю тихонько: «Спят усталые игрушки…»

Он открывает глаза и говорит строго, как маленький старичок:

– Бабуль, не надо. Включи лучше на телефоне. Там другие есть, современные.

И сует мне айфон с Ютубом.

Я почувствовала укол. Не то чтобы обиду, нет. Такой холодок: «Моя песня больше не нужна. Она умерла». Я включила ему этих… «Синих тракторов» или кого-то ещё. Он заснул под быстрое «ту-ту-ту».

Ночью я вышла на кухню. Дочка спала, Мишка спал. Я достала старенький плеер, нашла в нем запись «Спокойной ночи» семидесятых, скачанную когда-то с какого-то фанатского форума. Надела наушники, закрыла глаза.

Шипение плёнки, потом голос тёти Вали, потом этот перебор… И я заплакала. Но не от обиды. Я вдруг поняла: песня никуда не делась. Она просто стала моей личной. Моим паролем, моим ключом, моим оберегом. Новый мир про неё забыл? Ну и пусть. Я помню.

Часть 4. Эхо. Сегодня

Москва за окном гудит. Собака лает во дворе, машины шуршат по мокрому асфальту. У меня на столе чай, варенье в розетке и книжка по древнерусской иконописи, которую я взяла полистать. Пенсия, искусствоведение, одиночество – не грустное, а тихое, привычное.

Звонит телефон. Дочка по видеосвязи. На экране – перекошенное от восторга лицо Мишки, которому уже лет шесть.

– Бабуля! – кричит он, заглядывая в камеру так, что видно только глаз и ноздрю. – Бабуля, спой ту песенку! Помнишь, ну ту, про игрушки! Я вспомнил!

У меня внутри что-то обрывается и взлетает.

– Какую, Мишенька?

– Ну, которую ты пела. Я вчера вспомнил! Спой!

Я улыбаюсь, ставлю чашку, поправляю платок и начинаю тихо, чуть в нос, как когда-то мама:

– Спят усталые игрушки, книжки спят…

Он затихает. Смотрит в экран серьезно, не мигая. Дочка за его спиной замирает, прикусывает губу. Я вижу в его глазах тот самый свет, который помню с детства. Свет от оранжевого ночника, от маминых рук, от той абсолютной, ничем не объяснимой защиты, которая бывает только в самом начале жизни.

Я пою, и голос мой, старческий, чуть дрожащий, плывет по проводам через полстраны. И мне кажется, что мама стоит за моей спиной и тоже слушает.

Спят усталые игрушки. И мы когда-нибудь уснём. Но песня остаётся с тем, кто помнит, как его любили.