Он был чужд этому городу – его душил спертый воздух, раздражали тесные переулки, крошечные комнатушки, где трудно дышать, и дворы, где и на коне не развернуться. Всё здесь было чуждо. Не прошло и дня, как тоска овладела им. Сердце его рвалось обратно, в степь – туда, где можно было мчаться во весь опор, кричать и чувствовать себя живым. Навкары, с которыми он прибыл, уже собирались в обратный путь. Он не желал оставаться. Чем раньше присоединится к ним, тем лучше – иначе мог и лопнуть от тоски. Да и главное – он страшился поручения Бобохана. Уверен был: тот сказал это в сердцах, ошибся. Лучше получить пару пинков от хозяина, чем здесь – погибнуть, выполнив его волю.

Вот почему он предстал перед Абдулгаффором.

Тот, с костью в руке, с явным раздражением взглянул на него. Молодой человек пришёлся ему не по душе. Стерев губы ладонью, зацепив усы, он спросил:

– Поешь?

И, откусив мясо с кости, продолжил жевать.

Комната пропахла варёным мясом. Аппетит у Жонпулата невольно разыгрался, он облизнулся.

– Спасибо… Я сыт…

– Наш отец… Его высочество велел тебе вернуться?

– Нет…

– Тогда почему ослушался и хочешь уехать? Осмелился не подчиниться приказу?

– Я не ослушался! – вспыхнул Жонпулат.

Он побледнел – не ожидал, что это можно расценить как предательство. Ведь за такие слова могли голову с плеч снести.

– Ты останешься здесь, – отрезал Абдулгаффор.

– А что мне тут делать? – нерешительно спросил Жонпулат.

Больше похоже было, что он желает уточнить свой долг.

– Твоя задача ясна, – сказал Абдулгаффор. – В письме Повелителя велено, чтобы ты остался и присматривал за моей сестрой. «Пусть следит за её столом и покоем», – так написано. Разве тебе не говорили?

– Говорили…

Жонпулат растерялся. Оставаться ему вовсе не хотелось, но кто ж спрашивает?

Абдулгаффор внимательно, с прищуром, посмотрел на него. Не взгляд городского правителя, скорее приценивающегося лошадника на базаре.

– Если велено… Чего ж ты приперся? Ступай, исполняй, что велено!

– Как скажете… – тихо сказал Жонпулат, положив руку на грудь и чуть склонив голову.

– Как Повелитель велел, охраняй мою сестру, – распорядился Абдулгаффор. – Впереди большая битва… Каждый навкар будет на счету… Ступай и служи, не хмурься… Странно только чего это отец в нём такого нашёл…

Он пробормотал последние слова себе под нос, но Жонпулат услышал.

Парень обернулся и прямо в дверях столкнулся с Тахир-султаном, спешившим в зал.

– Ты что, ослеп, куда прёшь?! – буркнул тот.

Жонпулат извинился и вышел.

– Всё таскаешь за собой деревенщину, – бросил Тахир, обернувшись.

– Это не я выбрал, отец назначил! Сам же читал приказ!

Но Тахиру это было неинтересно – он устремился к дастархану:

– Раз назначил, сам знает… Ну, давай уже, накладывай!

– Не до церемоний сейчас, время не ждёт, – сказал Абдулгаффор и продолжил еду.

Тахир-султан сел во главе стола, закатал рукава и протянул руки к пище.

– Будем воевать? – спросил Абдулгаффор.

– Есть другой выход? – проворчал тот, жуя.

– Не понимаю отца, – задумчиво сказал Абдулгаффор.

– Он, наверное, что-то знает… – Тахир не отрывал взгляда от еды. Явно был голоден.

– Чего хочет Абдулла султан?

– Крови моего брата!

– Но при чём здесь Ташкент?! Дарвешхан ведь был ближе к отцу, чем к нему! Месть за брата – мечом чужака? Ни в какие ворота!

– На самом деле Абдуллу рассердило, что отец приютил самаркандских султанов… Он требует: «Отдай их мне или прогони!»

– Если выполнить – оставит нас в покое?

– Кто знает…

– Сейчас в Ташкенте кто-нибудь из самаркандских султанов?

Тахир поднял голову и хитро посмотрел на племянника:

– К чему ты клонишь? Шаха Саида имеешь в виду?

– Если выдать его Абдулле, может, тот нас и пощадит. Ведь ни ты, ни я не повинны в гибели моего дяди…

– Кто знает… – Тахир снова углубился в еду.

– Так и поступим, – сказал Абдулгаффор. – Может, это сработает.

– Но впереди решающая битва… Не стоит давать повода к сомнениям. Если отправим Шаха Саида к Абдулле – как отреагирует его войско?

– Всё сделаем тайно… Распустим слух, будто эмиры бежали… Распределим его солдат между собой…

– А другие эмиры? Перестанут нам доверять!

– Всё обставим так, чтоб никто не заподозрил… Всё тихо…

– Боюсь, затея пустая, – засомневался Тахир.

– Если и пустая будет на одного едока меньше.

Пусть эта идея не пришлась Тахиру по душе, пусть он и не верил в её успех – противиться он не стал. Может, подумал: «пока человек жив – надежда есть». А может, просто хотел, чтобы племянник оступился и потерял лицо.

Кто знает, что таится в сердцах тех, кто у власти?

4

Навкары, с которыми прибыл Жонпулат, уехали – он остался один. Несмотря на возражения Абдулгаффора, по распоряжению Тахир-султана Мохим поселили в одинокий, бесхозный двор неподалёку от орды¹¹.

Абдулгаффор – потомок тех ханов, что владели землями от края до края, возмущался: как так, чтобы кровь столь высокородная ютилась на окраине, в безлюдье! Но Тахир-султан не ослушался воли брата. Он знал, что Бобохан человек дальновидный, каждое его действие обдумано. Вероятно, и в этом он видел какой-то тайный умысел. Не расспрашивая лишнего, он распорядился освободить двор давно казнённого бея, где некогда жила его семья.

Абдулгаффор был молод, не испивший ещё всей горечи жизни. Выросший в городе, он тяготел к роскоши и великолепию. Хотел, чтобы Мохим жила как настоящая ханзадэ. Тахир же был опытен, многое повидал. Он знал: излишество – не путь потомков ханов. Отдалённость от пышности ещё не убавляла в человеке чести и достоинства. Он был уверен – величие остаётся с тем, кто скромен.

Навкары, превратившие это место, некогда окраинное, теперь почти забытое, в беспорядочный стан, за день очистили двор. И вот, былой облик вернулся.

С одной стороны – дом с резными колоннами, придававшими ему особую торжественность, с другой – конюшня. Между ними – очаг, казан и тандыр. Во дворе, обнесённом глинобитной стеной, в тени большого сада – просторная суфа¹², вокруг которой зелёнели кустики базилика, уже выпустившие по пять-шесть листиков. Стоило лишь задеть их – и благоухание разливалось по воздуху.

Жонпулат, проходя мимо суфы, слегка приласкал ладонью листья базилика и, упившись их ароматом, теперь лежал на спине, глядя в небо. Он был оставлен здесь на условии, что никто не должен знать, кто именно живёт во дворе. За стеной поставили стражу. Девушки – в комнате, иногда доносились их звенящие, будто колючие, пронзающие сердце голоса.

Жонпулат скучал. Он не привык сидеть на одном месте. Всю жизнь он кочевал по свету. Не по своей воле, конечно – но привык. Это была его судьба. Внезапно ему захотелось сварить еду. Глаза его засуетились в поиске – и наткнулись на очаг и казан. Тут же – сложенные дрова. Он любил жар огня в очаге, булькающее кипение в казане. Это приносило ему покой, умиротворение.

Он подошёл к воротам, приоткрыл и выглянул наружу.

– Чего надо? – раздражённо окликнул его стражник, снявший чапан и оставшийся в одной рубахе – видно, жара стояла сильная.

– Где можно взять воды?

– В углу двора – колодец, – отрезал стражник и отвернулся.

Жонпулат подошёл к колодцу, опустил туда ведро, зачерпнул воды. В этот момент из дома вышла Мохим и направилась к нему. На ней была свободная, тёмно-синяя мурсака поверх шёлкового платья, на голове – красноватая дурра¹³, лицо открыто. Жонпулат, взглянув, ахнул. Он взял ведро и пошёл к очагу, стараясь не смотреть.

Он видел её и прежде – мельком, по пути сюда, и всякий раз замирал. Никогда прежде он не встречал лица столь дивной красоты. С того дня он как в бреду. Ему постоянно хотелось вновь увидеть её. И всё же, при каждом этом порыве в груди, он чувствовал: это предательство. Предательство по отношению к Бобохану. Казалось, кто-то прочтёт его мысли, донесёт – и он окажется с головой в петле. Даже от собственных мыслей он пугался.

Она – ханзада.

Кто он? Простой навкар. Прикоснуться – немыслимо. Заговорить – страшно. И всё же судьба улыбнулась ему – он рядом с ней, под одной крышей! Но именно поэтому хотелось бежать: такому, как он, столько счастья не положено. Это добром не кончится – он знал, точно знал! Эта встреча приведёт лишь к беде, к гибели…

И всё же… всё же – человек есть человек. Ему свойственно играть со смертью. А эта девушка казалась Жонпулату самой смертью – прекрасной и неотразимой.

– Что вы делаете? – спросила она, когда они оказались лицом к лицу.

– Хотел сварить еду… В тюке осталось немного сушёного мяса.

– Помочь вам?

– Нет, сам справлюсь, – Жонпулат испугался. – Если ханзадэ начнёт мне помогать, меня казнят! Моя задача именно это, готовить.

– Отец сам велел вам готовить? – спросила Мохим, с трудом скрывая радость.

– Ваш… отец… Его светлость… – произнёс Жонпулат и будто подавился словами. Затем быстро добавил. – Пусть ваши служанки помоют казан, а я тем временем принесу тюк.

Он направился к конюшне.

Тут дверь со скрипом отворилась, и один из навкаров вошёл во двор. Мохим поспешно отвернулась. Навкар даже не взглянул на неё, а сразу обратился к Жонпулату:

– Ты тот, кто прибыл от хана?

Жонпулат кивнул.

– Пойдём. Господин зовёт.

Он развернулся и вышел. От его холодного, бездушного тона по спине Жонпулата побежали мурашки.

Что-то случилось? Или кто-то уже узнал о том, что мелькнуло у него в голове? Сообщили господину? А теперь его вызывают – для допроса?

Он поспешил следом. Дворец был близко, лошадь он брать не стал.

5

Когда Жонпулат вошёл, Абдулгаффор-султан восседал в покоях хана – просторной комнате, устланной яркими коврами, с парчовыми занавесями, колыхающимися на окнах.

– Сейчас поможешь схватить одного человека, свяжешь ему руки и ноги, – сказал султан, передавая кандалы. – Нацепишь на него, потом проводишь с одним человеком за город… Об этом ни слова никому! Всё твердил: «Служба, служба», вот тебе служба!

«Неужто на всю эту столицу не нашлось никого другого, кроме меня? Пахнет бедой…», насторожился Жонпулат, но отказываться от приказа было бессмысленно. Ему оставалось лишь робко намекнуть на свою невооружённость: он взглянул на одежду, поиграл пальцами ножом на поясе – других средств защиты у него не было.

– Не бойся, – сказал Абдулгаффор, уловив намёк, – я сам помогу.

В это время в комнату вошёл человек под сорок лет, статный, в бесшовном чапане, с густыми чёрными бородой и усами, с пронзительным взглядом.

– Шах Саид, – произнёс Абдулгаффор. – Сдавай меч!

Тот удивился.

– Почему?

– В покои чингизидов с оружием вход запрещён! Таков наш закон.

С этими словами он потянулся к мечу, но опередил Жонпулат: ловко выхватил оружие и отнёс к себе.

Гость нахмурился.

– В чём моя вина? – спросил он, пристально глядя на Абдулгаффора.

– Заковывай! – повысил голос султан.

Жонпулат поспешно надел кандалы на руки и ноги.

– В чём моя вина?! – вновь воскликнул Шах Саид.

– Грехов у тебя немало, – сухо ответил Абдулгаффор.

– Я подам жалобу Олампаноху¹⁴! – закричал пленник. – Мои люди восстанут!

Но Абдулгаффор лишь махнул в сторону мешка, лежавшего в углу.

– Надень ему на голову!

Жонпулат поспешно подхватил мешок и надел его пленнику на голову. Тот пытался вертеть ею, сопротивлялся, но султан молча нанёс два сильных удара кулаком в бок. Пленник затих.

– Уводи! – коротко бросил он Жонпулату.

Тот вывел пленного наружу. В коридоре к ним присоединились стражники. Шах Саид, ещё вчера амир, ныне – униженный, закованный, с мешком на голове, шёл молча, подавленный, как в забытьи.

Во дворе ждали четыре телеги, более десяти всадников и некий амир по имени Кушкулокбий. Жонпулат его не знал. Как только они появились, Кушкулокбий указал на пустую телегу:

– Сажай его сюда. Сам поедешь на возу.

Жонпулат помог пленному взобраться в повозку, но сам туда садиться не спешил.

– У меня своя лошадь… – начал он неуверенно. – Абдулгаффор-султан поручил мне другое дело…

– Всё согласовано. Свою службу продолжишь, когда вернёшься. О твоей лошади позаботятся.

Не имея выбора, Жонпулат вскочил в седло и, ведя повозку, влился в кортеж. Они выехали за ворота орды…