Лейтенант был статным парнем: среднего роста, широкоплечий, с погончиками, под которые что-то подложено для солидности; ремень туго стягивал талию, отчего он казался ещё более крепким. Держался он всегда с гордо поднятой головой, слегка выставив подбородок вперёд – и длинная шея сразу бросалась в глаза. Волосы подстрижены коротко и ровно, затылок выбрит дочиста. Высокие сапоги подчёркивали стройность ног. «Уже успел обзавестись такими», – с завистью подумал сержант, разглядывая свежий, блестящий хром. Вот бы так войти в деревню – с треском каблуков! Люди ахнули бы. А уж как блестят голенища… Вот щегол, чёрт бы его побрал!

У сержанта даже досада взыграла: у самого таких сапог нет. В этот миг ему захотелось пнуть лейтенанта. «С одного удара уложу?» – мелькнула мысль. Ведь занимался спортом, значит, если врезать как следует под ухо – точно свалится. В последнее время, с тех пор как он в армии, его всё чаще тянуло бить, толкать любого, кто окажется рядом. Откуда это взялось? Может, болезнь какая? Мысль пугала. Пока он на службе – любые выходки сходят с рук: то простят, то даже поощрят. Но дома, в деревне, так не выйдет. Там и пинка не простят, не то, что удара. Там другой народ – гордый. Смерть примут, но обиды не стерпят. А если силы не хватит – сразу в милицию побегут. А это уж совсем не по-мужски…

– Пошли, – сказал сержант Бабаев, закидывая автомат на плечо. – Может, и сумку захватить?

– Конечно, – лейтенант Шуйко распахнул тяжёлую двустворчатую дверь казармы и небрежно добавил: – Не на дедовскую свадьбу идёшь. Вдруг куда пошлют, будешь ходить то кланяться, то ноги подставлять.

– Дневальный! – рявкнул сержант Бабаев в сторону умывальни.

– Чего орёшь? – остановился на пороге лейтенант и оглянулся. –Оглохнуть можно.

– Это тоже политика, товарищ лейтенант, – ухмыльнулся сержант.

В его усмешке таился скрытый смысл: «Жаль, мать твоя тебя чуть раньше родила. Попался бы ты мне солдатом». Но лейтенант, конечно, этого не уловил. И не мог уловить: четыре года учился курсантам, а настоящего солдатского хлеба не попробовал.

– Слушаюсь! – донёсся голос из умывальни, смешавшись с журчанием воды. Затем дверь распахнулась, и показалось рыжеватое лицо того самого солдата. – Вызывали, товарищ сержант?

– Бегом! На последней койке лежит моя вещмешок, принеси. Потом заправь мою кровать как следует, чтобы постель была ровная, – говорил сержант, больше для того, чтобы досадить лейтенанту. – Проверю: если края одеяла не будут чётко загнуты, не обижайся – кишки выдерну, на голову чалмой намотаю!

– Есть! – отозвался солдат, но с надеждой посмотрел на лейтенанта: вдруг тот осадит сержанта за такие выходки? Но Шуйко молча шёл вниз по лестнице, делая вид, будто ничего не слышал. Он понимал, что такое обращение неуместно, но что мог сказать дембелю? Даже если вмешаешься – вечером солдат всё равно получит свои тумаки. Значит, лучше промолчать, так для него же спокойнее.

«В армии порядка не будет», – думал лейтенант, считая ступени.

В памяти всплыли годы учёбы на первых курсах. Ни преподаватели, ни командиры никогда не вставали на их защиту: как бы старшекурсники их ни мучили, ни дразнили, ни издевались – никто не говорил: «Хватит, они ведь тоже люди».

«И что? – усмехнулся он самому себе. – Так было и у нас. Тогда я злость глотал, нервы срывал… А жизнь ведь и вправду джунгли: каждый за себя. И всё равно придёт день, когда тебя заставят бороться. Кто не сможет – тот пропадёт».

Сержант нагнал его.

– С солдатами так грубо обращаться нельзя, – сказал лейтенант, стараясь не смотреть на него и делая вид, будто задумывается о чём-то далёком. – В конце концов, они тоже люди. Такие же, как мы. У них есть честь, достоинство, самолюбие.

– Товарищ лейтенант, думаете, я этого не понимаю? – сержанту не понравился тон нравоучения. – Прекрасно понимаю. Я всеми силами стараюсь никого из этих гадов не обижать. Но знаете что? Здесь один закон: если ты сам их не прижмёшь, они прижмут тебя. Если я два дня подряд буду с ними по-доброму – они на голову сядут. На третий день ваш батальон превратится в колхоз. Я давно понял: худшее в армии – это самостоятельное мышление. Солдат не должен думать, он должен выполнять приказы. За него думают другие. Разве вы в этом сомневаетесь?

– Я это понимаю, – ответил лейтенант, мельком подумав: «Вот ведь, психологии не изучал, а рассуждает толково». – Но всё же… Они люди. Задевать честь не стоит. Человек есть человек. И когда-нибудь они все вместе могут взорваться.

– А я, товарищ Шуйко, только и мечтаю, чтобы у этих гадов хоть капля гордости появилась, тогда бы я их зауважал, – буркнул Бабаев, громыхнув своими котелками и удобнее устроив на плече вещмешок. – Но стоит пошутить с угрозой – они дрожат. Ну как тут уважать? Злюсь, ругаю, пинаю – пусть людьми становятся! На войне таких точно пришлось бы расстреливать.

Мысли сержанта ошарашили лейтенанта. Он не нашёлся, что ответить, и, махнув головой «пошли быстрее», снял фуражку и побежал.

Сержанту с автоматом на одном плече и вещмешком на другом было неудобно бежать, но оставаться позади он не мог себе позволить. Потому, гремев своим грузом, он тяжело припустил следом.

Они мчались по бетонной дорожке, обнесённой в несколько рядов колючей проволокой. Наряды усилены, солдаты вооружены сверх обычного, в касках, служебные собаки, почуяв неладное, не переставая лают.

И вот она, злополучная пост: одна створка ворот распахнута и перекошена, другая валяется метрах в двух, смятая, словно игрушечная. Серо-синяя краска облупилась от жары и мороза. Видно: ворота построены прочно. Но против удара тепловоза не устоишь.

Проходя по коридору, справа от него – пристройка, где выгружают грузы; через неё, на расстоянии десяти–пятнадцати шагов, тянется амбар, обращённый к зданию тюрьмы.

Амбара выстроено длинным и высоким, стены его крепки (в тюрьме все стены возводят надежно). Посреди него – большие ворота, по обеим сторонам от них – двустворчатые двери. Что там хранится, сержант толком не знал – не любопытствовал. По словам солдат, там лежат изделия, изготовленные заключёнными; по другим слухам – продовольствие. Но он точно знал, что основные запасы продовольствия для солдат и зеков – картофель и разные зерновые – хранятся в другом амбаре, похожем на подвал, по ту сторону.

Стены амбара не украшены, как у тюрьмы, а покосились и поблёкли – он был окрашен в сероватый цвет; рядом с ним много людей в военной форме. Вообще здесь можно было видеть только заключённых в выцветшей тёмной одежде и солдат – больше никого.

В этом месте, где царит дефицит красок, людям в разноцветной одежде ходить казалось странным; солдаты уже давно забыли, что когда-то и сами носили такую одежду. Сержант, глядя на группу военных, подумал о таком: дай бог, в ближайшие дни и сам снова наденет гражданское – и сердце его томилось от желания.

4

Сержант Бабаев даже не взглянул на лейтенанта, поставил вещмешок на железнодорожную рельсу и сел сверху. Судя по толпе людей и их суетливым перебежкам, здесь, пожалуй, находился и сам командир батальона – подполковник Никонов.

Лейтенант Шуйко переводил растерянный взгляд то на сержанта, то на группу, не зная, что сказать.

– Давай пакет, – наконец сказал он, вспомнив, ради чего они сюда пришли.

Сержант расстегнул пуговицу на груди, вынул коричневый конверт с надписью «Побег», только что спрятанный туда, и вложил его в протянутые руки лейтенанта. Тот поправил автомат на плече и отошёл. «Всё равно автомат – дело молодецкое, – подумал сержант, чтобы отвлечься. – Если уж домой не уйду, попрошу на стрельбах, да и всажу из магазина целую обойму…»

Бабаев застегнул пуговицы и, сняв пилотку, которой вытер пот со лба. Его одежда, особенно пилотка, почти выцвела. Так и было задумано: он нарочно велел стирать с хлоркой. Во-первых, красиво смотрится, а во-вторых – говорит о том, что служба уже близится к концу. Неловко, когда «старики» ходят в форме тёмно-зелёного, почти детского оттенка.

– Сержант, – раздался голос.

Он так погрузился в мысли, что совсем забыл, где и как сидит. Поднялся, привычно хлопнул по плечу автомат, лежавший на коленях, перекинул вещмешок с рельсы на левое плечо и направился в сторону, откуда доносился голос.

Это был командир роты капитан Кравцов.

Капитан за собой особенно не следил: мундир чаще всего был не глажен, колени брюк топорщились и торчали шариками, а коричневые туфли заметно развалились в стороны.

Встречая его, сержант всякий раз невольно смотрел на жидкие волосы, зажатые под фуражкой: бедная голова, наверняка там душно и жарко. Особенно раздражало, что командир всегда носил одно и то же головное убор, сальной край которого блестел, натянув его до самых ушей. При виде этого у сержанта зубы скрежетали: так и хотелось врезать по макушке, да он сдерживался – ещё не совсем с ума сошёл.

Хотя Кравцову было всего чуть за сорок, солдатам он казался стариком. Отчасти потому, что не следил за собой, отчасти потому, что в армии служила в основном молодёжь, и потому любой мужчина среднего возраста выглядел здесь дряхлым старцем.

Он был по природе мягким, открытым человеком. Но с таким характером трудно завоевать авторитет в армии – вот и ходил он капитаном, перевалив за сорок, хотя обычно к тридцати годам становятся майорами. К счастью для него, он редко общался с солдатами, и именно это спасало его репутацию командира роты; иначе давно бы списали в тряпку.

– Слушаюсь, товарищ капитан, – сержант быстрыми шагами подошёл к Кравцову, взглянул на его засаленную фуражку, натянутую до ушей, и вновь сжал зубы.

– Сейчас с Шуйко возвращаетесь в казарму, – сказал капитан, приподняв указательным пальцем фуражку. – Там вас ждут солдаты Трубиш и Нусупбеков. У дежурного возьмёте патроны, каждому по шестьдесят, смотри, за это отвечаешь головой. У него же ключ от комнаты старшины – там получите суточный паёк, каждому по одной коробке, понял? В общем, с этой минуты ты и ещё двое солдат находитесь в распоряжении лейтенанта Шуйко. Это приказ комбата. Что делать и куда идти, он объяснит сам. Только смотри, никаких глупостей – думай о том, что скоро домой.

Взгляд сержанта уже был прикован к чему-то дальше – посреди разгрузочной площадки, возле ГАЗ-66 с откинутым задним бортом, рядом с кучей угля. Сначала ему показалось, что это сваленные в кучу старые солдатские вещи, но, приглядевшись, он понял: перед ним человеческое тело. То самое тело солдата, о котором только что говорили, – зарезанного заключёнными.

Голова лежала в таком неестественном положении, что сержант поначалу не понял, что это вообще человек.

Заключённые перерезали ему горло, и голова словно откинулась набок.

«Неужели так глубоко перерезали, что она уже не держится?» – мелькнуло у сержанта Бабаева. Позвонок же есть, они не могли и его перерубить…

Всё вокруг было залито кровью. Видно, солдат в предсмертной агонии бился – рукава его гимнастёрки были пропитаны кровью, а рядом с запылёнными сапогами рассыпались камешки, отбитые от холодного бетона. Сердце сержанта похолодело.

Капитан Кравцов, заметив, что тот побледнел и застыл, не в силах оторвать взгляда от тела, язвительно бросил:

– Сколько раз я вам повторял: на посту быть бдительным, опасаться заключённых! Нет, этим умникам и без того всё ясно, вот и результат, теперь без головы сидим. – В его мыслях уже мелькнула неизбежная волокита. – Будут три месяца таскать по дивизии, словно я всё это нарочно устроил… Ладно, выполняй приказ!

Ноги сержанта окаменели, он и забыл, что завтра должен был получить демобилизацию. Сколько бы ни пытался, оторвать взгляд от распростёртого тела не мог. Узнал погибшего, но память упорно не хотела выдавать подробностей: кто он, какой был человек. И почему-то именно это интересовало больше всего. Зачем? Сержант сам не знал. Может, чтобы, вспомнив, пожалеть его ещё сильнее.

Это бил солдат Иванов. Сержант узнал его по волосам – жёлтые, как спелая рожь. Голова вытянутая, будто дыня, парень из Чебоксар. Простой, скромный. Из тех, кто всему верит на слово.

«Почему же такие простые чаще всего и погибают?» – пронеслось в голове сержанта. Он видел всего два случая, и оба подтверждали это. Но понимал, что это не истина, не закономерность – просто опыта у него не хватало.

Для него реальностью было лишь то, что видел перед собой. Хотя где-то там, за колючей проволокой, существовала жизнь, он давно перестал об этом думать. Лишь смутно помнил, что когда-то была и гражданская жизнь, но представить её уже не мог. Казалось, восемнадцать лет до армии – всего лишь сон. Слишком велика оказалась пропасть между тем и этим миром, и человеку приходилось выбирать лишь один. От второго, хочешь или нет, нужно было отказаться. Особенно после первых шести месяцев сержантской школы, когда воспоминания о гражданской жизни стали казаться недосягаемой мечтой, миражом.

Ему кто-то толкнул в плечо. Вздрогнув, он обернулся – взгляд его упал на лейтенанта Шуйко: тот стоял с каким-то равнодушием и невозмутимостью, излучавшими спокойствие и принудительно улыбнулся. Сержанту показалось это неуместным – и подумал, что, может, лейтенант улыбается, чтобы скрыть дрожь внутри.

– Пойдём? – кивнул Шуйко в сторону казармы. – Времени в обрез. Мне ещё надо зайти в спальню и взять тёплую одежду.

Как и многие офицеры, прапорщики и прочие, лейтенант жил в казармах, в спальных помещениях, примыкающих к кухне. Многие из них жили здесь с семьями, а лейтенант всё ещё был холостой.

Сержант уставился на труп; хоть ноги и повелевали ему уйти, хоть он не желал больше смотреть на эту ужасную картину, взгляд его был прикован. Нет – внутри у человека есть то, что обращается против самого себя. Это «что-то» заставляет делать нелюбимые поступки. Нельзя было поддаться этому «чему-то». Но уходить он не мог.

– Давай быстрее, – ущипнув его за рукав, сказал лейтенант. – Ты хоть понимаешь, куда нам ещё идти?

Слова будто в уши не попадали. Он, стараясь выглядеть смелее, твердил себе: «Не от страха я, нет, это не страх – это уважение к человеку, сострадание».

В это время двое сержантов – с красными полосками на погонах, признак их контрактной службы, подошли: один схватил труп за плечи, другой – за ноги, и, как шло по команде, начали подтаскивать тело к борту машины. Голова погибшего болталась, мешокоподобно свисая, и кров капал на песок и угольной пыль.

Сержанты сосчитали до трёх и бросили труп на борт. Тот, кто держал за плечо, отполз назад, чтобы избежать брызг крови, при этом левая рука покойного выскочила из гимнастёрки, и при переносе голова, болтая и свесившись, ударилась о железный бортик. Тот, кто держал ноги, силой оттолкнул, и тело скользнуло далеко внутрь борта – голова и правая рука застряли свисающими вниз.

Контрактник растерялся: он ходил кругами вокруг трупа, хотел поднять голову руками – но от вида крови и широко раскрытых глаз он то ли в ужасе отвергал это, то ли испытывал отвращение; а бросить – не решался: все смотрели. Он остался в смятении.

– Какая беспардонность? – с горечью проговорил Бабаев, глядя на мёртвое тело.

– Брось, – безразлично отмахнулся Шуйко. – Ему уже боль не страшна… Да и везёт не всем, братец. Спешим!

Они молча пошли.

– Что, собственно, произошло? – спросил Бабаев, когда отошли немного прочь от места бедствия.

– Привезли уголь, – объяснил лейтенант, указывая рукой в сторону двора. – Для разгрузки привели четырёх заключённых. Не знаю как, но они зарезали солдата, другого по башке ударили, вывезли надзирателя, не знаю, куда и убежали на паровозе. Второго парня отвезли в медчасть; и надзирателя теперь нет ни живого, ни мёртвого. Может, и увели с собой в заложники. Что там произошло – бог его знает. Связались с дивизией, доложили; собираются послать вертолёт, найти паровоз, спецподразделение уже выдвинули. Вряд ли далеко уедут.

– Да это же чистое безумие, – возмутился Бабаев. – Убить трёх человек днём, не выстрелив ни разу, и в конце ускакать на поезде…

Оба устало шли: шаги их замедлились, часто слышалось, как они тяжело дышат. Бабаев подтянул к плечу автомат и поднял вещмешок повыше, поближе к шее – если стоять на месте, он жмёт и натирает.

– Так что же нам предстоит?

– Да чрезвычайно просто, – сказал лейтенант, глубоко вдохнув. – Пешая вылазка через лес, проверить старую избушку по пути и завтра съездить в один хутор где-то в сотне километров отсюда. Там нас подберут на машине и вернут обратно.

– Мы по железной дороге пойдём? – спросил сержант, и вдруг вспомнил слова Ерёмина. – Я ведь завтра домой уезжаю?

– Нет, в другую сторону. Там, говорят, ещё труднее найти дорогу одному. – в середине фразы лейтенант перехватил автомат на другое плечо, словно не заметив второй вопрос сержанта. – Я же сказал: нам поручено проверить одну избушку. Наверное, кто-то решил, что это пустяк, потому и отправляют нас. Если бы всё было серьёзно, прислали бы вертолёт. К тому же эта избушка стоит в стороне от железки градусов на девяносто.

– Я же – гражданский человек, – повторил Бабаев. – Я дембель. Мне некогда валяться по лесам с вами.

– Один день никого не погубит, – ответил лейтенант. – Пока зэков не поймают, никто тебе не отпустит. Лучше уж обойдёшься одним кругом: потом такой возможности будет, не будет, бог знает.

Эти слова пробудили в Бабаеве интерес, он понял: если останется один в казарме, будет скучно. Лучше – занять себя делом, чтобы время шло быстрее:

– Ладно, поеду. Если уже так, пусть будет один день в службе этой прогнившей страны… Но вы раньше там бывали? Мы не заблудимся, чтобы кости наши не сгнили в лесу?

– Нет! Карту дали, есть компас… найдём, – успокоил его Шуйко. Опять замолчал, затем начал откровенничать. – Знаешь, всё тут странно, ходить по безлюдному лесу никому не нужно. Кто-то, когда придумывал операцию «Побег», учёл и этот маршрут, включив его как мелкую деталь плана. А эти начальники, глядя на те старые распоряжения, которые составили лет десять-пятнадцать назад, дрожат и думают, что надо выполнять все пункты. Но те распоряжения вовсе не предусматривали, что зэки уедут на поезде. Ты понимаешь, где железнодорожный путь и в каком направлении нам нужно идти?

– Вы уже сказали, – отрезал Бабаев, несколько раздражённый его усердием. – Машина точно будет ждать нас в той деревеньке, или мы как приедем, так и обратно вернёмся? Сто километров, это не путь от кухни до казармы.

– Кто знает, – Шуйко пожал плечами. – Комбат сказал, «будет».

– А если по пути наткнёмся на зэков? – спросил сержант взволнованно.

– Боишься? – усмехнулся лейтенант, увидев на лице Бабаева смешение ненависти и серьёзности, собрался с видом. Отвёл взгляд. – На что ты так разъярён?.. Если встретим зэков, никаких переговоров, никаких захватов. Стреляем на месте. Такой приказ дали… Если вдруг столкнёмся, не будет у нас времени рассуждать.