Он сел. Стул был взрослым, и ноги не доставали до пола. Он болтал ими в воздухе, измеряя время маятником собственных конечностей. Секунда туда, секунда обратно. Период колебания зависит от длины ног, а длина ног у него была ровно сорок сантиметров — он измерил рулеткой на прошлой неделе. Значит, период составлял примерно 1,27 секунды. За время разговора он совершит около ста колебаний. Сто колебаний — это много, можно успеть передумать много раз.

— Расскажи мне про свой сон, — сказала Татьяна Викторовна. Её голос был ровным, как линия горизонта в степи. Она использовала технику «активного слушания», которой её обучили на курсах повышения квалификации. Она кивала, улыбалась и повторяла последние слова собеседника, чтобы создать ощущение эмпатии. Фома это знал, потому что читал её книжки по психологии, которые лежали на нижней полке шкафа. Он был любопытным и читал всё, до чего мог дотянуться.

— Мне приснилась мама, — сказал Фома. — Она сказала, что я не сирота. Что я просто... — он запнулся, подбирая слово. — Что я увеличил масштаб. И из-за этого не видел её. А если уменьшить масштаб — она там.

— Увеличил масштаб? — переспросила психолог. — Это как в микроскоп?

— Да, — кивнул Фома. — Если смотреть на молекулу в микроскоп, ты видишь только молекулу. А если отодвинуть микроскоп, ты увидишь, что молекула — часть клетки. А клетка — часть организма. А организм — часть планеты. А планета — часть Вселенной. Мама — это часть Вселенной. Я смотрел слишком близко, поэтому не видел её. А во сне я посмотрел издалека и увидел.

Татьяна Викторовна что-то записала в блокнот. Фома знал, что она пишет: он видел подобные записи, когда случайно заглядывал в её папку во время «часа доверия». Там были шифры и сокращения: «ВМ» — высокий интеллект, «ЭН» — эмоциональная нестабильность, «СК» — склонность к конструированию альтернативных реальностей. Под последним сокращением, как правило, следовала пометка красным: «наблюдение». Сегодня он заметил, что она написала «СК» и подчеркнула дважды.

— А почему ты решил, что это твоя мама, а не кто-то другой?

— Она сказала, — ответил Фома. — И я знаю. Это как знать, что дважды два — четыре. Я просто знаю. Например, я знаю, что сумма углов треугольника равна 180 градусам, даже если я не измерял. Потому что это аксиома. Моя мама — тоже аксиома. Её не надо доказывать, она есть по определению.

Татьяна Викторовна отложила ручку. Она посмотрела на мальчика — маленького, с большими серыми глазами, в которых отражалась лампочка, и на секунду ей показалось, что эти глаза видят больше, чем положено видеть человеку в пять лет. Больше, чем ей было бы удобно, если бы она верила в сверхъестественное. Но она не верила. Она верила в статистику, диагностику и фармакологию. Она знала, что у детей с высоким IQ часто развиваются защитные механизмы, компенсирующие недостаток эмоциональной привязанности. Фома был слишком умён для своего возраста, и его мозг, как сверхмощный компьютер, искал решение там, где решения не было. Он создал виртуальную реальность, в которой у него была мать.

— Фома, — сказала она медленно, как врач, сообщающий диагноз, который уже очевиден. — Твоя настоящая мама родила тебя в роддоме города Рязани. Там была запись, что она оставила тебя по причине тяжёлой жизненной ситуации. Её звали... — она заглянула в папку, — Марья Ивановна. Никакая она не Мария Магдалина. Это имя из сказок. Из книжек.

— Из Евангелия, — поправил Фома. — Я читал. Там про неё написано. Она была близкой подругой Иисуса Христа. И она меня родила.

— От кого? — психолог не удержалась от иронии. Усталость сказалась — вторая смена, три часа без перерыва, и этот мальчик, который говорил такие вещи, от которых в горле становилось сухо, как в пустыне. Она уже дважды пила кофе, но он не помогал.

— От Него, — Фома сказал это так просто, как говорят о погоде. — От Всевышнего. Она же мать-одиночка, как у нас в группе у Вовки. Только Вовкина мама работает в магазине, а моя... она по-другому работает. Она знает императоров. Она говорила с Тиберием. И если она смогла подойти к императору, то сможет прийти сюда.

Татьяна Викторовна закрыла папку. Звук был глухой, как захлопнувшаяся дверь люка в подводной лодке. Она знала, что этот случай — не первый в её практике. Дети придумывают родителей, когда реальные исчезают. Это защитный механизм психики, такой же естественный, как сжимание в кулак при ударе. Но обычно они придумывают врачей, космонавтов, продавщиц в магазине игрушек. Никто не придумывал библейского персонажа. Во всяком случае, в этой глуши, за тридцать семь километров от железнодорожной станции.

— Фома, — сказала она тихо, — люди, о которых написано в Евангелии, жили две тысячи лет назад. Они не могли родить тебя. Это противоречит законам физики.

— Физика не знает всего, — возразил Фома. — Воспитатель Сергей Иванович говорил, что в квантовой механике частицы могут быть в двух местах одновременно. И ещё есть квантовая запутанность, когда две частицы связаны, даже если между ними миллиарды световых лет. Если изменить одну, изменится другая. Значит, мама может жить сейчас и жить тогда. Или я могу быть сейчас и быть тогда. Я не знаю, как это работает, но я знаю, что она придёт. Это как гравитационная волна — мы не видели её сто лет, но знали, что она есть, потому что уравнения Эйнштейна предсказывали. Я тоже предсказываю.

Татьяна Викторовна почувствовала, как у неё начинает болеть голова. Она не была физиком, она была психологом, и её инструментарий не включал в себя уравнения квантовой механики. Она не знала, что отвечать на эти аргументы, потому что они были построены на логике, которую она не могла опровергнуть, не углубляясь в дебри науки. Она сделала глубокий вдох и решила сменить тактику.

— Хорошо, Фома. Давай представим, что твоя мама — Мария Магдалина. Почему она оставила тебя здесь? Почему она не пришла раньше?

— Она искала меня, — сказал Фома без колебаний. — Она не знала, где я. Меня спрятали. Или я спрятался сам, сам того не зная. Во сне она сказала, что мы были разделены временем. Как если бы я жил в одной галактике, а она — в другой. И сигнал шёл долго. Но теперь сигнал дошёл. Она знает.

— А что ты будешь делать, когда она придёт? — спросила психолог, стараясь говорить мягко, чтобы не спровоцировать защитную реакцию.

— Уеду с ней. Домой. — Фома посмотрел на неё с удивлением, как будто вопрос был глупым. — Куда же ещё?

— А где этот дом?

Фома задумался. Он не знал. Во сне женщина не показала ему дом. Она показала камень и пустоту со светом. Но он предположил, что дом — там, где она. Где бы она ни была.

— Наверное, там, где она живёт, — сказал он. — Может быть, в Израиле. Или в Италии. Она проповедовала в Италии, я читал. Или может быть, в другом измерении. Сергей Иванович говорил про многомировую интерпретацию квантовой механики. Там каждая возможность реализуется в своём мире. В одном мире я сирота, а в другом у меня есть мама. Но мы живём в мире, где возможны переходы между мирами. Может, она перешла. Или я перейду.

В этот момент в кабинет заглянул завхоз дядя Коля, мужик с красным носом и вечным запахом солярки. У него была кепка с надписью «СССР», которую он носил даже в помещении, потому что лысина мёрзла.

— Тань, там к тебе опять этот... ну, из опеки. Насчёт Шарикова. И вообще, — он махнул рукой, — сказали, что будут проверять счета. Завтра комиссия. И ещё заведующая сказала, что если будешь задерживаться с отчётами, то премии не видать.

Психолог вздохнула. У неё не было времени на философские диспуты с пятилетним мальчиком, который уверовал в то, что его мать — подруга Иисуса. У неё были счета, комиссии, отчёты, а самое главное — тридцать семь детей, у которых настоящие родители либо пили, либо сидели, либо просто не хотели. Она подумала, что Фома — ещё один пункт в списке проблем, который нужно решить, чтобы отчитаться перед начальством. Возможно, стоит направить его к психиатру, потому что такие бредовые идеи могут быть симптомом ранней шизофрении. Хотя для шизофрении он слишком логичен. Скорее, это синдром Аспергера с гиперкомпенсацией. Но это не её диагноз, не её компетенция.

— Иди, Фома, — сказала она. — И не говори больше про маму, ладно? Дети будут смеяться.

Фома спрыгнул со стула. Он знал, что будет смеяться. Андрюха Шаров уже придумал ему прозвище, услышав вчерашний разговор: «Фома неверующий». Смешно, потому что Фома как раз верил. Верил в то, что никто не видел. В то, что не подтверждено документами. В то, что существует за горизонтом, за чертой, за пределом видимости, как та космическая тёмная материя, о которой рассказывал Сергей Иванович на занятиях по окружающему миру. Её не видно, но она есть. Без неё галактики разлетятся. Так и без его матери он разлетится — на части, на молекулы, на атомы, на квантовые флуктуации.

Он вышел в коридор. Там было холодно — батарея на втором этаже работала хуже, чем в спальне. Он пошёл к лестнице, чтобы спуститься в группу, где сейчас, наверное, уже началось занятие по рисованию, но в этот момент он услышал голоса, доносившиеся из раздевалки.

— Эй, крестовский! — крикнул Семён Козлов, девятилетний хулиган, который считал своим долгом мучить всех младших. Семён был высоким для своих лет, с коротко стриженным затылком и вечно грязными руками — он любил ковыряться в земле, когда они выходили на прогулку. — Где твоя мама, а? В раю? Или в аду?

Семён стоял у окна, за которым медленно падал снег, укутывая бетонную коробку детдома в белую тишину. Рядом с ним собралась небольшая компания — зрители, готовые к спектаклю. Там были Вова Пахомов, который всегда хихикал, и две девочки-близнеца, Лена и Оля, которые никогда не разговаривали по отдельности, только вместе, как будто составляли одно целое. Они смотрели на Фому с любопытством, смешанным с жестокостью, которую дети усваивают быстрее, чем взрослые.

— Она придёт, — сказал Фома, глядя Семёну прямо в глаза. — И когда она придёт, я уеду.

— Куда?

— Домой.

Семён засмеялся. Смех был громким, режущим, как пила по сырому дереву. Он подошёл ближе, почти вплотную, и Фома почувствовал запах несвежего хлеба и старой одежды, который всегда исходил от Семёна.

— Домой? Здесь твой дом, придурок. Ты никуда не поедешь. У тебя нет матери. Тебя бросили, понял? Бросили, как щенка в коробке. И никто за тобой не приедет.

— Моя мать — Мария Магдалина, — сказал Фома с той же спокойной уверенностью, с какой произносил таблицу умножения. — Она была рядом с Иисусом, когда он умирал. Она разговаривала с императором. Она не могла бросить меня. Меня украли, или потеряли, или я сам потерялся. Но она ищет. И она найдёт. Это вероятностный процесс. Если она ищет достаточно долго, вероятность встречи стремится к единице.

Семён нахмурился. Он не понимал половины слов, но чувствовал, что Фома говорит что-то важное, что-то, что ставит его, Семёна, на место невежды. Это злило его. Он толкнул Фому в плечо, но Фома устоял — он был невысоким, но крепким, как гвоздь.

— Кончай нести чушь, — сказал Семён. — Иисус — это из церкви. А церковь — для дураков. У нас в детдоме никто в бога не верит. Только ты один такой умный.

— Я не говорю про бога, — возразил Фома. — Я говорю про историческую личность. Иисус был человеком, который жил две тысячи лет назад. И у него была подруга, Мария. И она меня родила. Это не вера, это знание. Как знание того, что Земля вращается вокруг Солнца. Это проверяемо. Просто пока у нас нет оборудования для проверки.

В этот момент в коридор вышла воспитательница Нина Степановна — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и строгим взглядом. Она работала здесь ещё с советских времён и помнила, как институт закрывали. Она не любила шума и драк.

— Семён! — рявкнула она. — Опять пристаёшь к малышам? А ну марш в класс!

Семён скривился, но отошёл, бросив на Фому злой взгляд. Его свита рассеялась, оставив Фому одного в коридоре. Нина Степановна подошла к нему, поправила воротник его рубашки и сказала:

— Ты, Фома, не обращай внимания. Он дурак, его слова не стоят внимания.

— Он сказал, что у меня нет мамы, — ответил Фома.

— Ну, у тебя есть мы. Детский дом — это твоя семья.

— Это неправда, — твёрдо сказал Фома. — Семья — это когда люди связаны кровью. У нас здесь нет крови, мы все из разных мест. Это как атомы в молекуле — они связаны химической связью, но это не родство. А я хочу родство.

Нина Степановна вздохнула. Она не знала, что отвечать. Она привыкла к тому, что дети жалуются на жизнь, но обычно они хотят больше конфет или чтобы не было тихого часа. Фома хотел того, чего она не могла дать.

— Иди на занятие, — сказала она. — Там Сергей Иванович про звёзды рассказывать будет. Ты же любишь звёзды.

Фома кивнул и пошёл в класс. Звёзды он любил, но звёзды не заменяли маму. Звёзды были далёкими, холодными и безучастными. Мать во сне была тёплой и говорила с ним.

Занятие по астрономии проходило в комнате на первом этаже, где висели плакаты с Солнечной системой и модель телескопа, которую Сергей Иванович собрал своими руками из подручных материалов. Он был мужчиной лет тридцати пяти, с бородкой и очками, похожими на те, что носил Эйнштейн. Он работал в детдоме по распределению, хотя когда-то хотел стать астрофизиком, но не прошёл по конкурсу в аспирантуру. Теперь он рассказывал детям о чёрных дырах и квазарах, и иногда ему казалось, что он с ними говорит не для того, чтобы учить, а чтобы не забыть самого себя.

— Сегодня мы поговорим о парадоксе Ферми, — сказал он, стоя у доски. — Если Вселенная так велика, почему мы не видим других цивилизаций? Где все? Эту загадку называют Великим Молчанием.

Фома поднял руку.

— Сергей Иванович, а может, они есть, просто мы не видим их, потому что они в другом масштабе?

Сергей Иванович улыбнулся. Он любил Фому за его нестандартное мышление.

— Возможно, Фома. Возможно, они существуют на других уровнях реальности, которые мы не можем воспринять. Или они используют другие формы связи, которые мы не умеем декодировать. Как ты думаешь, как бы мы общались с существами, которые живут в двумерном пространстве?

— Мы бы не могли, — ответил Фома. — Потому что мы трёхмерные. Но если бы мы оставили им сообщение на поверхности, они бы его прочитали, если бы умели. Может быть, моя мама оставила мне сообщение на поверхности реальности, а я не умею его читать?

Дети засмеялись. Смех был незлым, скорее удивлённым. Фома часто говорил странные вещи, но все привыкли. Однако после вчерашнего разговора про маму смех приобрёл другой оттенок — насмешливый.

— Ты опять про свою маму? — спросил Андрюха, сидевший за соседней партой. — Хватит уже.

— Она существует, — упрямо сказал Фома. — Это такой же научный факт, как существование гравитации. Мы не видим гравитацию, но мы видим её эффекты. Я вижу эффекты моей мамы. Я существую, значит, у меня есть мать. А если она не та, что в документах, значит, та, что во сне.

Сергей Иванович подошёл к Фоме и положил руку ему на плечо. Он был единственным взрослым, кто относился к Фоме серьёзно, без снисхождения.

— Послушай, Фома. Наука учит нас, что нужно проверять гипотезы. Если ты считаешь, что твоя мать — Мария Магдалина, то, как можно проверить это?

— Нужно дождаться, пока она придёт, — ответил Фома. — Или найти её. Я не знаю, где она, но знаю, что она ищет меня. Это как в уравнении с двумя неизвестными — если одно неизвестное движется, оно рано или поздно встретится с другим.

— А если она не придёт?