И вот, когда он уже почти отчаялся, он нашел это. В папке с подгнившими краями, где бумаги были сложены в беспорядке, словно кто-то торопился и не успел разложить их по алфавиту. Записка, адресованная в краевой Комитет Р.К.П., датированная 16 августа 1919 года. Он прочитал ее один раз, два, три — и каждый раз строки расплывались перед глазами, словно он смотрел на них сквозь воду. А потом он перечитал их вслух, шепотом, боясь, что тетя Рая услышит и отберет драгоценный документ.

«...в поселке есть «народная консерватория, школа живописи, имеется также свой собственный ученический оркестр, который играет вполне удовлетворительно»... «Ощущается страшный недостаток в пианистах, отчего дело музыкальное страдает сильно. Заведующий отделом образования просил меня содействовать перед Комиссаром Образования Республики об откомандировании в Арысь одного пианиста».

Сарымерген замер. Пианисты. В Арыси. В том самом Арыси, который был для него просто узловой станцией, городом двух вокзалов — Арыс-1 и Арыс-2, — местом, откуда уезжают, где пахнет соляркой и углем, где по ночам слышны гудки поездов, идущих в Ташкент и обратно. Он читал эти строки снова и снова, пытаясь представить: пыльная улица, где сейчас магазины и парикмахерские, и вдруг — звуки фортепиано. Маленький оркестр. Школа живописи.

Он представил их: инженеров, уставших от степных ветров, от бесконечной жары и от этой древней земли, которая не хотела сдаваться русским переселенцам, но жаждавших красоты, как путник в пустыне жаждет воды. Подрядчиков, которые ворочали миллионами — годовой оборот Арыси в 1910 году составлял три с половиной миллиона рублей! — и при этом думали не только о керосине и гвоздях, но и о том, чтобы их дети не были дикарями, чтобы они знали, что такое музыка, живопись, что такое душа, которая просыпается только тогда, когда слышит красоту.

Он увидел их не официальными "специалистами по строительству" с формулярами в руках, а живыми людьми с живыми сердцами, мечтавшими о культуре в этом жарком, пыльном, но таком многообещающем углу мира. Они приехали строить дорогу, но построили не только её. Они построили город. И они строили его не только из дерева и кирпича, но из звуков, из красок, из надежд, которые витали в воздухе, смешиваясь с запахом полыни и степного чая.

А еще была проблема с пианистом. Эта деталь показалась Сарымергену почти комичной. В стране бушевала Гражданская война, красные и белые сражались за каждый кусок земли, люди умирали от голода и тифа, а в маленьком поселке Арыс — простите, Арысь, как тогда писали с мягким знаком, — кто-то переживал, что некому играть на фортепиано. «Отчего дело музыкальное страдает сильно». Какой-то неизвестный партийный инструктор, чье имя не сохранилось в веках, искренне беспокоился о том, что музыка в Арыси не звучит в полную силу.

Сарымерген улыбнулся. Он вспомнил, как в детстве они с друзьями пробирались в Дом культуры железнодорожников, где на сцене стояло старое пианино с желтыми клавишами, и пытались извлечь из него хоть какой-то звук, но получался только скрип и дребезжание. А ведь когда-то здесь, в этом самом месте, играл ученический оркестр, и звуки скрипок, виолончелей и, возможно, фортепиано, если бы его прислали, плыли над степью, над песками, над теми самыми песками, о которых говорил старый Шарип.

Позже Сарымерген нашел и другие документы. Еще одну записку, в которой говорилось о том, что в Туркестанской Республике работают «следующие музыкальные заведения: народные консерватории в г. Ташкент с 672 учащимися и в г. Скобелево с 456 учащимися, музыкальная школа в городе Арысь с 68 учащимися и музыкально-певческое училище с 105 учащимися в г. Андижане». Шестьдесят восемь учеников! В Арыси! В маленьком поселке, который тогда даже не был городом, была музыкальная школа с шестьюдесятью восемью учениками. Это было чудо, которое не вписывалось ни в один учебник истории.

И тут же, в той же папке, лежала докладная записка заведующего местным училищем, датированная 25 августа 1918 года. «Приближается новый учебный год, — писал он, — а учителя Арыса все еще не получили зарплату за 3 месяца, чем поставлены в крайне затруднительное положение. Училищу необходимо покупать пособия, ремонтировать здания, а средств на это в бюджете нет. Вместо улучшения и расширения школьных статей в Арысе получается совершенно противоположное». И тут же — заявление учительницы Екатерины Бодрицкой, которая «крайне бедствую за отсутствием средств по причине неполучения причитающегося мне жалования».

Сарымерген перечитывал эти документы и чувствовал, как у него в груди поднимается что-то горячее, почти гневное. Как же так? С одной стороны — музыкальная школа, ученический оркестр, консерватория, живопись. С другой — учителя, голодающие, без зарплаты, с просьбами о ремонте крыши, которая протекает над головами детей. Деньги на плакаты — 381 тысяча червонных рублей, чтобы привлечь коренное население к работе на железной дороге, а на зарплату учителям — ни копейки. На агитацию — есть, на образование — нет. Миллионы на пропаганду, копейки на просвещение. Он вспомнил строки из той самой записки о вовлечении коренных жителей: «обязаны научиться читать, писать и объясняться на тюркском наречии за 6 месяцев», но при этом «количество организованных курсов зависело от кредитов». Везде нужны были деньги, и их не было, кроме тех, что тратились на плакаты.

Но Сарымерген не хотел, чтобы его исследование превращалось просто в пересказ архивных документов. Он хотел живую историю. Он решил ехать в свой родной город.

Дорога в Арысь была привычной. Он мог закрыть глаза и все равно знать, когда поезд приближается к станции — воздух становился другим, более сухим и горячим, а за окном появлялись знакомые холмы, поросшие желтой травой, которая шелестела на ветру, как шепот предков. Он вышел из поезда на перрон вокзала Арыс-1 и остановился. Вокзал стоял на своем месте, красный кирпич, царские вензеля, которые время и ветры пытались стереть, но не смогли — они были выложены так искусно, что их можно было разглядеть даже сейчас. Рядом — Арыс-2, второй вокзал, построенный позже, когда началась прокладка Семиреченской железной дороги. Город двух вокзалов — так его называли. Два вокзала, две судьбы, две эпохи, слившиеся в одной точке на карте.

По городу Сарымерген шел медленно, смотрел на знакомые улицы, на дома, на деревья, посаженные еще его дедом. Он зашел в старую часть города, туда, где дома были ниже, где земля еще хранила следы кочевий, где пахло не соляркой, а навозом, сухим сеном и чем-то еще — древностью, которая не уходит, даже когда строятся новые дома.

Он разговаривал со стариками. Их было немного — те, кто помнил 20-е годы, 30-е, кто слышал рассказы своих отцов. Они сидели на топчанах, пили чай из пиал, в которых отражалось небо, и говорили. Говорили долго, медленно, как текут реки в середине лета. Их голоса были хриплыми, но в них звучала сила, которую не передать на бумаге.

Один из них, дед Садык, помнил историю о том, как в Арысь приехал сам Вольф Мессинг — знаменитый маг и гипнотизер, который заставлял людей делать то, чего они не хотели, и внушал им мысли, которые они не думали. «Он выступал у нас, — говорил дед Садык, постукивая палкой по земле. — Сделал представление в Доме культуры. Все ахали, когда он отгадывал мысли. Потом сел в поезд и уехал дальше, в Москву». Сарымерген записывал каждое слово, но в голове уже рисовалась картина: пыльная площадь, толпа людей, и этот человек с пронзительным взглядом, который, говорят, мог читать души.

Другой старик, дед Рахим, вспомнил Владимира Высоцкого. «Застрял у нас, — сказал он, улыбаясь беззубым ртом. — Поезд на Москву задержали, и он почти на сутки остался. Арысцы тогда побежали в Дом культуры, уговорили его выступить. Он пел, гитару держал, и так пел, что женщины плакали. Потом сел в поезд и уехал. А мы еще долго его песни перепевали». Сарымерген улыбнулся — Высоцкий, в его городе! Это было что-то невероятное, почти мифическое, как и история с пианистом в 1919 году.

Еще один старик, дед Темир, сидел в тени старого карагача и молчал. Сарымерген думал, что тот спит, но потом дед открыл глаза и сказал: «Ильф и Петров. Ты слышал про них?» Сарымерген кивнул, хотя не совсем понимал, при чем здесь Ильф и Петров. «В "Золотом теленке" — помнишь? — говорили про Арысь. Поезд, станция, что-то такое. Они тоже у нас проезжали. Все проезжали. Мы были воротами. Воротами в Азию».

Воротами в Азию — это выражение отозвалось в душе Сарымергена чем-то важным. Да, Арысь действительно была воротами. Начиная с 1900 года через эту станцию шли товары, люди, идеи. Рельсы соединяли Центральную Азию с Россией, с Европой, и Арысь стояла на этом пути, как стражник, пропускающий караваны в оба конца. Но эти ворота были открыты задолго до рельсов. Через эту землю проходили древние караванные пути, веками везли шелк, специи, знания. И река Арыс, та самая, которую Гейер назвал «мелководным ручейком», была жизненной артерией, питавшей поля и души.

Сарымерген вспомнил отцовские рассказы о том, как их предки переходили эту реку весной, когда она разливалась и становилась бурным потоком, опрокидывающим арбы. «Гроза Чимкентско-Казалинского тракта», — писал Гейер. Вода сносила мосты и переправы, заставляла людей ждать по нескольку дней, пока стихнет стихия. И это была не просто река — это была граница, разделяющая и соединяющая.

А еще до рельсов здесь была почтовая станция. О ней писал Гейер в 1893 году, за семь лет до официальной даты основания. В письмах с дороги он описывал, как «переезжал реку Арысь», как останавливался у станции, где меняли лошадей. Там уже были люди, уже была жизнь, уже были судьбы. И эти люди, станционные смотрители, ямщики, купцы, проезжающие чиновники, создавали ту атмосферу, тот уклад, который потом, когда пришли рельсы, превратился в нечто большее.

Вечером Сарымерген сидел на крыльце дома своего дяди и смотрел на закат. Небо наливалось красным, оранжевым, фиолетовым — такими цветами, которые бывают только в степи, когда солнце уходит за горизонт и кажется, что весь мир горит. Где-то вдали слышался гудок поезда — тепловоз приближался к станции, везя товары, людей, письма, мечты. И Сарымерген вдруг отчетливо понял, что история Арыси не начинается в 1900 году. Она начинается гораздо раньше — с того момента, как человек впервые ступил на эту землю, впервые перешел реку, впервые назвал ее своим именем.

«Арыс», — прошептал он, пробуя это слово на вкус. Древнее имя. Оно пахло полынью, верблюжьей шерстью, пылью, остывающей после жаркого дня, и чем-то еще — вечностью. «Арыс», — повторил он, и ему показалось, что ветер донес до него голоса предков. Голоса тех, кто пас здесь скот, кто воевал за эту землю, кто строил на ней города, которые потом превращались в пески, и кто снова строил — на этот раз из кирпича и железа.

Он вспомнил рассказ деда Садыка о том, как в Арысь приезжал Валериан Куйбышев — нарком, который потом станет легендой, и как люди выходили встречать его на перрон, как махали руками, как кричали «ура!». И тут же — портрет Ильича в агитпункте, который освещался «при помощи трех семилинейных ламп, купленных за червонец». Мелкие детали, в которых чувствовалась жизнь — настоящая, грубая, не причесанная.

На следующее утро он пошел в городскую библиотеку. Библиотека была маленькой, с выцветшими книгами на полках и запахом старой бумаги, который смешивался с запахом пыли и типографской краски. Библиотекарь, пожилая женщина в очках с толстыми линзами, удивилась, когда он попросил книги по истории края. «Кто этим интересуется? — спросила она. — Молодежь сейчас только про космос читает да про войну. А здесь — старые журналы, отчеты, всякая рухлядь». Но она дала ему то, что он просил. Вместе с книгами она вытащила из-под стола папку с пожелтевшими газетами и сказала: «Тут, может, найдешь что-то. Это еще из 20-х годов».

И Сарымерген нашел. В старой газете, выпущенной в Ташкенте в 1922 году, была заметка о культуре в регионах. Там упоминалась и Арысь. «В поселке Арысь Сыр-Дарьинской области, — говорилось в заметке, — благодаря усилиям местной интеллигенции, открыта школа для детей железнодорожников, где преподаются не только общеобразовательные дисциплины, но и музыка, и рисование. Местный учитель, человек редкого энтузиазма, господин Жиляев, основал при школе оркестр, который выступает на всех местных праздниках».

Господин Жиляев! Та самая фамилия, которую он видел в архивной записке — заведующий отделом народного образования, который должен был ехать в Ташкент за деньгами на художественную школу и танцевальный класс. Жиляев — человек, который создавал культуру в поселке, который боролся за то, чтобы дети играли на скрипках, а не только знали, как управлять паровозом. Сарымерген почувствовал благодарность к этому человеку, которого никогда не видел, но который стал для него почти родным. Он представил Жиляева — высокого, худого, с горящими глазами, который ходил по кабинетам чиновников и доказывал, что Арысь заслуживает не только рельсов и составов, но и музыки, и красоты.

Он стал искать информацию о Жиляеве. В архиве нашел еще одну записку, где говорилось, что «заведующий отделом народного образования тов. Жиляев» подал прошение о выделении средств «для организации школы художеств и танцевального класса». И в той же записке — ответ, что «средств нет, но вопрос будет рассмотрен на следующем заседании». Это «будет рассмотрено» длилось годами. А дети ждали. Ждали скрипки, ждали красок, ждали учителя, который научит их танцевать, и который получал зарплату с задержкой на три месяца.

Сарымерген понял, что в его курсовой работе должна быть не просто история дат и событий. В ней должны быть люди. Те, кто строил дорогу, кто торговал лесом и керосином, кто открывал аптеки и консерватории. Те, кто боролся за то, чтобы в Арыси был пианист, и те, кто не получал зарплату, но все равно приходил в школу и учил детей. Те, кто вез на арбах доски и гвозди, а обратно — мешки с зерном. Те, кто проезжал через Арысь и оставлял здесь частичку себя.

Он вспомнил прошение аптекаря Сендерович-Циперсона — и улыбнулся. Еврей из Ташкента, который хотел лечить людей в маленьком поселке. Он, наверное, был смешным в своем сюртуке среди степняков, но он был нужен. Аптеки в Арыси не было, и люди болели, и кто-то умирал, потому что не было лекарств. Он приехал и открыл аптеку. И, наверное, лечил не только русских и евреев, но и казахов, и узбеков, и всех остальных. Потому что болезнь не смотрит на национальность, а лекарство — лекарство одинаково помогает всем.

Сарымерген начал систематизировать все, что нашел. В его тетради появились разделы: «До железной дороги: почтовая станция и река Арыс», «Строительство магистрали: 1900-1905», «Арысь в начале XX века: торговля и экономика», «Культура и образование в Арыси: 1918-1920-е годы», «Арысь — узел двух дорог». Он писал быстро, почти не останавливаясь, слова лились из него, как вода из переполненного колодца. Ему казалось, что он слышит голоса всех этих людей — инженеров, учителей, учеников, аптекарей, подрядчиков, торговцев. Они говорили с ним, рассказывали свои истории, просили, чтобы он не забыл их.

Но была одна вещь, которая не давала ему покоя. Название. Арыс или Арысь? В архивах писали с мягким знаком — Арысь. В официальных документах после революции — тоже Арысь. В письме аптекаря — Арысь. В записке партийного инструктора — Арысь. Но сам город, его жители, его улицы, его душа — они всегда были просто Арыс. Без мягкого знака. Так было правильно, так было по-казахски, так звучало древнее имя прародителя, от которого пошли три сына.