Она вывела на экран изображение капсулы, в которой час назад была проведена «санация» первого «носителя избыточной биомассы». Тело лежало в позе покоя, покрытое белой кристаллической коркой, словно статуя из карамели.

— Сегодня мы покажем «Сахарный пепел» в прямом эфире. Семья Птицыных. Профессор и музыкант. Они прятали детей-нулей. Идеальный пример: образованные, но морально дефективные. Их переход будет эталонным.

В этот момент мягко, почти неслышно, открылась дверь оранжереи. Вошёл третий член Совета — тот, кого в узком кругу звали Пьеро. Настоящее его имя было Арсений Платонович Мельников, но от него осталась лишь маска — лицо вечного страдальца, с тонкими бровями и влажными глазами, которые умели выражать сострадание и холод одновременно. Он был нейро-интерфейсером, специально обученным модулировать эмоциональные состояния толпы через инфразвук и микроволны. На груди у него, поверх белоснежной рубашки, висел золотой ключик — такой же, как у Карабаса и Алисы. У каждого из них был свой. Символ власти, которую они черпали из старой сказки, переписанной на новый лад.

— Всеволод Святозарович, — Пьеро говорил певуче, с актёрскими модуляциями, — площадь заполнена на семьдесят процентов. Ожидаем миллион двести тысяч зрителей офлайн и триста миллионов онлайн. Сеть транслирует с задержкой в двенадцать секунд — так безопаснее для нашей модерации. Толпа настроена позитивно: утро, выдача пайков, «Чистый Эфир» раздали на входе. Настроение — ожидание чуда.

— Чуда? — переспросил Карабас с лёгкой усмешкой. — Что ж, они его увидят. Чудо превращения биомассы в красоту. Иди, Арсений, включи свой голос. Мы должны слышать тебя на каждом углу, в каждой норе. Пусть они знают: их правительство заботится о них, заботясь о планете.

Пьеро поклонился, почти театрально, и вышел. Через минуту его лицо и голос заполнили все экраны города. Карабас остался с Алисой. Он подошёл к окну, откуда открывался вид на Красную площадь, запруженную серыми комбинезонами. С высоты они казались муравьями, но муравьями, которых можно пересчитать, взвесить и разложить по категориям.

— Ты помнишь, что сказали те сибирские исследователи? — спросил он, не оборачиваясь. — Те, что нашли угли в торфяниках. Частота пожаров упала до нуля восемьсот лет назад. Тогда вымерла половина населения Евразии. Чёрная смерть. А планета выдохнула. Леса поднялись. Углерод связался. Климат стабилизировался. Это был естественный секатор.

Алиса кивнула, хотя он не мог видеть её жеста.

— Да. Но тогда это была случайность. Мы сделаем это осознанно. Мы повторим Чёрную смерть, но не как болезнь, а как гигиену. Мы не ждём мутаций вируса — мы сами создадим экологический фактор. Воздух — это наше оружие, Всеволод. Не газ, не пули. Мы заставим их задыхаться от избытка чистоты.

— Тихо, — остановил её Карабас. — Не нужно произносить это вслух. Иди. Садись рядом со мной на балкон. Мы будем наблюдать за спектаклем.

Они вышли на небольшой балкон, пристроенный к оранжерее. Отсюда была видна не только площадь, но и Соборная площадь Кремля, где уже были установлены две прозрачные капсулы. Они сверкали на солнце, как гигантские мыльные пузыри. Вокруг них суетились люди в белых скафандрах — санитары Перехода, как они себя называли.

Красная площадь, 08:00

Толпа гудела. Это был не ропот недовольства, а скорее жужжание огромного улья, который ждёт, когда матка даст сигнал. Люди стояли плотно, плечо к плечу, но не соприкасались — дистанция в двадцать сантиметров строго контролировалась струями холодного воздуха из вентиляционных люков в брусчатке. Каждый квадратный метр площади был зоной комфорта, но комфорта тюремного. На головах у большинства были лёгкие мембранные маски — не для защиты от ядов, а для «оптимизации дыхания»: они забирали из выдыхаемого воздуха углекислый газ и возвращали обратно небольшой процент кислорода, экономя ресурс. Ресурс воздуха был так же нормирован, как еда и вода.

На экранах, вмонтированных в стены ГУМа и Исторического музея, засияло лицо Пьеро. Он смотрел на толпу сверху, с купола оранжереи, но камера была настроена так, что казалось, будто он стоит прямо перед каждым человеком.

— Доброе утро, мои дорогие, мои чистые! — голос его лился медовым потоком, модулируя частоты, вызывая у людей лёгкую эйфорию. Некоторые начинали улыбаться сами не зная чему. — Сегодня мы собрались не для того, чтобы скорбеть. Сегодня мы собрались для того, чтобы праздновать. Праздновать Возвращение к Истокам. Праздновать Золотой Миллиард, который мы все вместе построим. Вы, каждый из вас, — кирпичик этого прекрасного здания.

В толпе стояла молодая женщина с ребенком на руках. Звали её Милана, ей было двадцать три года. Она была лаборанткой в «Центре чистой воды», но сейчас, после ночной смены, пришла сюда с трёхлетним сыном Илларионом — потому что так было приказано: явка обязательна для всех категорий «безопасных граждан». Милана смотрела на экран с надеждой и страхом. Она верила, что «Буратинки» — так их называли в кулуарных шепотках, но она боялась даже мысленно произносить это слово — хотят сделать мир лучше. Она видела, как исчезли нищие, как перестали воровать, как очистился воздух в центре. Но вчера её соседка, старуха Фёкла, не вернулась из «профилактического санатория». И соседка не плакала. Соседка застыла с улыбкой, когда санитар объяснил, что «у неё был высокий углеродный след».

— Мама, почему они в стекляшках? — спросил Илларион, показывая пальцем на капсулы, которые были видны на экране. — Там дядя и тётя?

— Это… это представление, сынок, — ответила Милана, прижимая его к себе. — Представление о том, как важно беречь воздух.

Пьеро продолжал:

— Сегодня нам выпала честь наблюдать Переход наших брата и сестры — Милована Захаровича и Заряны Ростиславовны. Они совершили ошибку. Они нарушили главный закон — закон Чистоты. Они прятали под своим кровом тех, кому ещё не место в нашем мире. Но мы не сердимся. Мы их прощаем. И мы даём им шанс стать частью Вечного Цикла. Посмотрите на них! Они уже готовы.

Камера навелась на капсулы. Внутри первой стоял мужчина лет сорока, с распухшим лицом, в изорванной одежде, но с глазами, которые сохранили удивительное спокойствие. Это был Милован Захарович Птицын. Биолог. Его жизнь была посвящена изучению симбиоза грибов и деревьев. За месяц до ареста он опубликовал в подпольной сети статью о том, что даже «лишние» люди могут быть полезны, если использовать их как биореакторы для производства биотоплива. Но он не предлагал убивать. Он предлагал использовать отходы. Этого оказалось достаточно, чтобы его внесли в список «диссидентов».

В соседней капсуле стояла Заряна Ростиславовна, его жена. Она была преподавателем музыки в консерватории, пока консерваторию не закрыли, объявив музыку «излишним нейростимулятором». Она была худой, бледной, но держала спину прямой, как струну. На ней было то же серое платье, что и у всех «санкционированных» женщин, но она умудрилась приколоть к воротнику маленькую брошь — серебряную скрипку. Этот жест был её последним актом неповиновения.

К капсулам подошли два санитара. Они были в герметичных скафандрах с зеркальными шлемами, напоминающими инопланетных насекомых. Один из них поднёс к микрофону планшет и зачитал:

— Милован Захарович, ваша углеродная биомасса определена как избыточная. Вам предоставлено право Перехода с сохранением эстетической формы. Благодарите Совет за эту честь. Вы не умрёте в муках — вы превратитесь в кристалл, который украсит Сад Вечности.

Птицын посмотрел на санитара, затем на жену. Он не кричал. В его голове, несмотря на побои, на бессонницу, на отчаяние, работала мысль: «Грибы. Если бы я мог выпустить споры. Если бы я мог заразить их систему...» Но он ничего не мог сделать. Его руки были прикованы к стойке, а в капсулу уже начал поступать газ. Не ядовитый, наоборот — газ с концентрацией кислорода 98 процентов, с добавлением озона и перхлоратов. Это была смесь, которая при вдыхании вызывала ожог лёгких не от недостатка, а от переизбытка. Легкие начинали вырабатывать защитную слизь, но слизь забивала альвеолы, и человек задыхался в собственном секрете, который застывал на коже белоснежной пеной.

— Не смотри! — крикнула Заряна, но это было бессмысленно. Она сама не могла отвернуться. Газ пошёл и к ней.

Процесс длился около получаса. Тела Птицыных покрылись коростой, затем — кристаллами. Они перестали дышать, перестали двигаться, превратились в две белые статуи, застывшие в позах агонии, которая казалась экстазом. Их губы застыли в улыбках, потому что судорога мышц привела к сокращению лицевых нервов.

Карабас с балкона смотрел в бинокль. Алиса рядом записывала время.

— Семьдесят две минуты, — сказала она. — В пределах нормы. Их тела потеряли 23% массы, которые ушли на формирование карбонатов. Красиво. Особенно у женщины — она сохранила грацию.

Карабас опустил бинокль.

— Теперь — усилить сигнал. Пусть Пьеро прокомментирует это как «Освобождение от тягот плоти».

На площади Пьеро воздел руки к небу:

— Видите! Видите, друзья! Они не страдают! Они УЛЫБАЮТСЯ! Это — великое таинство. Мы все когда-нибудь пройдём через это, но только достойные — сейчас. Мы строим мир, где один миллиард человек будет жить вечно. Золотой миллиард! И вы, каждый из вас, если будете любить Воздух, если будете чисты душой, вы войдёте в этот круг. Сегодня мы убрали двух. Завтра уберём тысячу. Послезавтра — сто тысяч. И к концу десятилетия на Земле останется ровно один миллиард — тех, кто сможет дышать полной грудью, не отравляя планету.

Толпа молчала. Кто-то плакал, кто-то аплодировал. Большинство стояло с отсутствующими лицами — на них подействовал инфразвук, вызывающий состояние транса. Милана прижала Иллариона ещё крепче и почувствовала, что её ребёнок тоже затих — не от страха, а от парализующего воздействия частот, которые не слышало ухо, но чувствовал мозг.

— Мама, — прошептал мальчик. — Они как конфетки.

— Да, сынок, — ответила Милана, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Конфетки.

Кремль, Аптекарский огород, 09:30

Карабас вернулся за стол. Перед ним снова парили сферы. Теперь число в первой сфере уменьшилось на две единицы. Смехотворно мало. Он нахмурился.

— Мы должны ускорить темпы. Эти показательные казни — это лишь пропаганда. Но настоящая работа идёт не здесь. Где отчёт по «Воздушным эшелонам»?

Лиса Алиса коснулась планшета, и на столе появилась объёмная карта Евразии. Красными линиями были обозначены магистрали трубопроводов, синими — точки очистных станций. Система, которую они создали за пять лет, охватывала все крупные города. Через эти трубы подавался «Чистый Эфир» — воздух, освобождённый от всех примесей, скармливаемый населению дозированно. Но главное — через те же трубы можно было подать «Переходную смесь». Достаточно перекрыть клапаны, изменить состав, и целые районы превратятся в сахарные статуи за пару часов. Тихо, чисто, без паники.

— В десяти мегаполисах мы уже заменили стандартные смеси на тестовые, — доложила Алиса. — «Случайные утечки» вызвали локальные очаги, но мы списали их на выбросы промышленности. За месяц мы убрали около ста пятидесяти тысяч человек. Это меньше одного процента от годового плана. План — триста миллионов в первый год.

— Маловато, — процедил Карабас. — Нам нужно пятьсот миллионов. Мы не можем растягивать удовольствие на годы. Чем дольше мы ждём, тем больше ресурсов уйдёт на содержание лишнего балласта. Они едят, пьют, дышат. Каждый день — это миллиарды тонн углекислого газа. Я хочу, чтобы завтра были запущены «аварийные протоколы» в Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде и Новосибирске. Мы объявим о «техногенной катастрофе» и проведём «эвакуацию», которая станет Переходом.

Алиса кивнула, записывая.

— Есть ещё проблема, Всеволод Святозарович. Сопротивление. Мы фиксируем аномальные активности в донбасских шахтах, в сибирских лесах, даже в московских подземельях. Группы людей, которые не носят маски, не пьют «Эфир», и… они изучают историю.

— Историю? — Карабас усмехнулся. — Что они могут найти в истории? Чёрную смерть? Монгольское нашествие? Мы используем те же методы, что и природа, только с умом.

— Они изучают Февраль и Октябрь, — тихо сказала Алиса, и в её голосе впервые проскользнула неуверенность. — Они читают дневники, мемуары. Они поняли, что революции случаются не от голода, а от потери веры в элиту. Мы дали им идеологию Чистоты, но они противопоставляют нам идеологию Справедливости.

Карабас повернулся к ней. Его глаза сузились.

— И как они себя называют?

— У них нет названия. Но они носят майки с портретами Горького. Они называют себя «Буревестниками». Они нарочито пацифистские, говорят о любви, но…

— Но? — перебил Карабас.

— Они собирают подпольную армию. Миллионы, по нашим данным. Они не воюют, они ожидают. Имитируют лояльность, участвуют в наших собраниях, но в их сетях циркулируют инструкции по выживанию при «чистом воздухе». Они нашли слабое место в наших системах подачи.

Карабас задумался. Он подошёл к аквариуму с орхидеями и провёл пальцем по лепестку синего цветка.

— Значит, они хотят играть в революцию, как в старые книги. Что ж, пусть играют. У революций есть одна черта — они пожирают своих детей. Как только мы сократим население до одного миллиарда, управлять станет легче. А до тех пор — мы дадим им видимость борьбы. Пусть собираются, пусть готовятся. Мы покажем им, что их «Буревестник» — всего лишь глупая птица, разбивающаяся о стекло нашей оранжереи.

Он повернулся к Алисе и добавил:

— Но всё же, усиливайте слежку. Найдите их главаря. Мне нужно знать его имя.

Подземелье под руинами Библиотеки имени Ленина, 10:15

В ста метрах под землёй, в бывших хранилищах книг, которые теперь были затоплены частично, но осушены с помощью насосов, горела единственная лампочка — тусклая, жёлтая, как глаз ночного зверя. Помещение было заставлено стеллажами с оцифрованными томами, но здесь же стояли принтеры для 3D-печати, работавшие на переработанном пластике, и несколько мониторов, подключённых к подпольной сети «Теневая Сеть», которая работала на частотах, запрещённых Советом.

За столом, сделанным из двери, снятой с петель, сидел человек. Ему было около сорока пяти, но выглядел он моложе — гладко выбритое лицо, глубокие глаза с прищуром философа, прямая осанка человека, привыкшего к тяжёлой физической работе, хотя руки у него были тонкие, с длинными пальцами пианиста. На груди, поверх серой майки, был выцветший портрет Горького — и под портретом надпись: «Буревестник». Это была не просто кличка, это был его тотем. Его настоящее имя было Остап Владимирович Ветров, но даже самые близкие звали его просто Буревестник.

Он читал. Перед ним лежал потрёпанный бумажный дневник — раритет, который он спас из сжигаемого фонда. Это были записи инженера начала XX века, участника Февральской революции. Буревестник водил пальцем по строкам, шепча вслух:

— «Толпа не поднимается, когда становится голодно. Она поднимается, когда перестаёт бояться. И страх исчезает не от храбрости, а от омерзения к власти. Когда власть становится слишком красивой, слишком чистой, люди начинают подозревать, что её чистота — это ложь».

Он захлопнул дневник и посмотрел на своего товарища, сидевшего напротив. Это был коренастый мужчина лет тридцати с лицом, изрытым оспинами, но с добрыми глазами. Его кличка была Егорка, хотя в паспорте значилось Егор Максимович Буйнов. Егорка был бывшим шахтёром из Кузбасса — он знал, что такое дышать угольной пылью, и он ненавидел «чистый воздух» Совета лютой ненавистью.

— Ну что, Остап, — сказал Егорка, понижая голос, хотя вокруг никого не было, — сегодня они показали «Сахарный пепел». Птицыных. И мать, и отца. В эфире. Вся страна смотрела. И что? Никто не пальцем не пошевелил. Они как зомби.

— Они не зомби, — спокойно ответил Буревестник. — Они — люди, которых отключили от их собственного гнева. Это наш главный враг. Не Карабас, не его санитары, не эти дурацкие капсулы. Наш враг — апатия, которую они кормят людям через эти маски, через их «Чистый Эфир». Мы должны не бороться с ними физически. Мы должны вернуть людям страх. И ужас. И отвращение. И тогда они возьмутся за вилы. Но сначала — нужно, чтобы они узнали.

Он встал и подошёл к карте, висевшей на стене. Карта была составлена из обрывков старых газет, но на ней были нанесены линии снабжения, точки очистных станций, маршруты «воздушных эшелонов» — всё, что удалось разведать через агентов, внедрённых в «Центр Экологической Безопасности».

— Посмотри сюда, — сказал он, проводя пальцем по красной линии, идущей из Сибири в Москву. — Главный трубопровод «Чистого воздуха». Они очищают его там, на станции «Тунгуска», и гонят сюда. Но в случае «аварии» они могут изменить состав. Они сделают это массово — устроят «санацию» целых кварталов, списывая на утечку хлора. Но у этой системы есть один узел. Одна точка, где давление минимально. Если мы ударим по ней… весь «чистый воздух» превратится в обычный, грязный, как в прошлом. Люди перестанут дышать наркотиком. Они проснутся. И увидят, что их превратили в скот.