Глава 3

На семейном совете, проведённом вечером того же дня за кухонным столом, было решено увезти бабушку обратно в её дом, чтобы последние свои дни она провела в знакомой обстановке, среди родных стен и воспоминаний. Отец задумчиво крутил в руках чашку с чаем, мама прижимала к груди бабушкин старый платок, словно ища в нём утешение, а Аня делала заметки в маленьком блокноте – что нужно подготовить, какие лекарства и средства ухода закупить. Ехать туда предстояло на рейсовом автобусе, чтобы успеть протопить дом, проветрить комнаты и сделать все необходимые приготовления. Нужно было убедиться, что в доме тепло и уютно, запастись дровами и продуктами, подготовить постель. А родители тем временем займутся оформлением всех медицинских документов, получением рецептов на обезболивающие препараты и уже с бабушкой приедут позже на машине, когда всё будет готово к её возвращению. Глядя на осунувшиеся лица родителей, Аня понимала, что это решение далось им нелегко, но оно было единственно правильным – баба Нина всегда говорила, что хочет умереть в своём доме, глядя на родной Байкал.

Уже лёжа в своей кровати, Аня смотрела на окно, за которым городские сумерки окрашивали небо в глубокие синие тона. В открытую форточку дышал летний вечер, принося с собой смесь городских запахов – нагретого за день асфальта, выхлопных газов и цветущих лип во дворе. Где-то внизу негромко переговаривались соседи, возвращавшиеся с работы, а вдалеке гудели проезжающие машины. Эти звуки и запахи, такие привычные для городской квартиры, сегодня почему-то навевали мысли о далеком детстве, проведённом в бабушкином доме на берегу великого озера. О тех летних днях, когда она просыпалась под пение птиц, а не под звон будильника, когда завтракала парным молоком и свежими оладьями. Когда мир казался огромным и полным чудес, а лето растягивалось на целую вечность. На прикроватной тумбочке тихо тикали электронные часы, а на стене висел календарь с отмеченной датой отъезда. Завтра ей предстояло вернуться в тот самый мир детства, но совсем при других обстоятельствах. Постепенно усталость взяла верх, веки отяжелели, а мысли стали путаться и расплываться. Тело наливалось приятной тяжестью, погружаясь в мягкую перину, а сознание, словно лодка, отчалившая от берега, медленно отплывало в туманную даль.

… Бывали такие ночи, когда Аня просыпалась ни с того ни с сего, словно кто-то невидимый касался её плеча. Стараясь не ворочаться на скрипучей старой панцирной кровати, она прислушивалась к ночным звукам, проникающим через приоткрытое окно. Громко стрекотали сверчки и кузнечики в высокой траве, их хор звучал как миниатюрный оркестр, настраивающий инструменты. Где-то вдали ухала сова, её глубокий голос разносился над спящим лесом, и, словно заведённый механизм, монотонно трещал козодой. Лунный свет, проникающий сквозь кружевные занавески, рисовал на деревянном полу причудливые узоры. В такие моменты время словно замирало, и Ане казалось, что она единственный бодрствующий человек во всём мире.

Сегодня снова была такая ночь. Рядом никого не было, но стойкое ощущение чужого присутствия не покидало – будто кто-то невидимый пристально смотрит на неё из тёмного угла комнаты. По спине пробежал холодок, заставив поёжиться, несмотря на тёплый летний воздух. Старые часы с кукушкой на стене показывали четыре часа утра, их мерное тиканье лишь подчёркивало окружающую тишину. В доме было темно, лишь тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель между занавесками, ложась серебристой дорожкой на потёртый половик. Повинуясь невнятному чувству, которое она не могла ни объяснить, ни прогнать, девочка осторожно встала с кровати. Прохладные доски пола приятно холодили босые ноги. Стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить бабушку, Аня подошла к окну и отодвинула занавеску. Полная луна, огромная и близкая, словно висела прямо над крышей соседнего дома. Её яркий свет серебрил ночную землю, превращая привычный мир в волшебную страну – каждая травинка, каждый листок казались выточенными из серебра. Тени от деревьев лежали чёткие и глубокие, словно прорези в светящемся покрывале. Вдруг, будто от порыва невидимого ветра, тени зашевелились, удлинились и словно чьи-то огромные руки с тонкими пальцами потянулись к девочке, царапая стену дома. Та испуганно ахнула, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить бабушку, и присела, чтобы её не было видно в окне. Сердце колотилось как пойманная птица, а по спине пробежал холодный пот. 

Долго сидела она так, боясь пошевелиться, прислушиваясь к каждому шороху. Когда она наконец осмелилась вновь выглянуть наружу, приподнявшись на дрожащих коленях и осторожно выглянув из-за подоконника, ничего необычного уже не увидела. Лишь всё те же деревья и их неподвижные тени на земле. Может, ей просто показалось? Или это ветки качнулись от ветра? Постояв ещё немного, вглядываясь в ночную тишину, девочка на цыпочках прокралась обратно в кровать. Натянув одеяло до подбородка, она долго лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в ночные звуки дома, пока усталость не взяла своё, и она вскоре уснула под мерное тиканье старых часов и далёкий шум Байкала…

Настойчивый голос водителя вырвал Аню из задумчивости:

– Конечная! Выходим!

Она вздрогнула. Старенький автобус, натужно пыхтя, остановился на единственной в деревне остановке. За окном расстилался знакомый с детства пейзаж – зеленые холмы, уходящие к горизонту, синяя лента Байкала вдалеке и россыпь деревянных домиков, прижавшихся к склону горы.

Аня поднялась с сиденья, разминая затекшие от долгой дороги плечи. Сколько раз она приезжала сюда, счастливая и беззаботная? Сейчас всё было иначе. Она поправила рюкзак, взяла сумку и направилась к выходу.

Дверь автобуса открылась с характерным шипением, и в лицо ударил свежий воздух, наполненный ароматами тайги и скошенной травы.

От остановки до бабушкиного дома Аня дошла быстро, каждый поворот знакомой тропинки отзывался воспоминаниями детства. По дороге перекинулась парой фраз с давней бабушкиной подругой, тётей Марией, которая, заметив девушку из окна своего дома, выскочила на крыльцо в накинутом наспех платке.

– Анечка, приехала! А бабка-то твоя как? – спросила старушка, тревожно вглядываясь в лицо девушки.

Аня коротко рассказала последние новости, стараясь, чтобы голос не дрожал, и забрала ключи, которые бабушка всегда оставляла у соседки.

Бабушкин дом, стоявший чуть в стороне от других, ближе к лесу, встретил её непривычной тишиной и пустотой. Не скрипели половицы от шагов, не потрескивали дрова в печи, не звенела на кухне посуда. Лишь висящие на стене старые часы с кукушкой по-прежнему тикали, не давая тишине стать полноправной хозяйкой. Зябко поёжившись, словно от внезапного холода, Аня разулась и прошла внутрь.

Некоторое время она молча сидела на кухне, обводя взглядом знакомые до мелочей предметы – вышитые полотенца на крючках, глиняные горшочки на полке, потемневшие от времени иконы в углу. Из кухни было видно спальню с двумя кроватями – на одной спала сама Аня, когда гостила тут, на второй бабушка.

Девушка вдруг почувствовала, что ей нечем дышать, словно воздух в доме застоялся и загустел от долгого отсутствия хозяйки. Вскочив, она принялась открывать рассохшиеся деревянные окна, впуская в комнаты свежий летний воздух, напоенный ароматами трав и хвои. Не присаживаясь больше, Аня принялась за дело – натаскала дров из поленницы под навесом и воды из колодца, вымыла везде полы и вытерла пыль с комода и полок. Перестелила постели и выложила все привезенные средства ухода в комод в спальне…

– Не так, Анюта, взбивай сильнее, шоб подушки пышные были, – учила бабушка внучку, стоя рядом в выцветшем ситцевом платье с закатанными рукавами. – А то сваляются все, не уснуть будет.

Пыхтя от усердия, девочка вновь принялась мутузить подушку маленькими кулачками, а баба Нина стояла рядом и надевала наволочку на другую, ловко расправляя края. Наконец дело было сделано, украшенные кружевными салфетками, подушки чинно стояли на кроватях, а девочка, раскрасневшаяся от работы, подбежала к ведру с колодезной водой и зачерпнула кружкой.

– Ба, а зачем ты ложку в ведро кидаешь? – спросила девочка, заметив блеснувший на дне серебристый предмет.

– Так серебряна она, воду целебными силами наделят, – ответила старушка, складывая аккуратно кухонные полотенца, расшитые красными петухами. – От хвори всякой бережёт и мысли чистит…

Аня улыбнулась воспоминанию и, повинуясь внезапному порыву, достала из шкафчика старую бабушкину серебряную ложку и опустила её в ведро с колодезной водой.

Вспомнив о странном разговоре в больнице, девушка подошла к полке с иконами. Тёмные лики святых смотрели на неё со старых образов, обрамлённых потускневшими окладами. Осторожно приподняв самую левую икону, Аня обнаружила маленькую выемку в стене. Ключ лежал там, где и сказала бабушка. Старый, почерневший от времени, на потёртой кожаной веревочке, он приятно холодил ладонь. Отперев им указанный ящик в нижней части серванта, Аня извлекла из него видавший виды блокнот в потрёпанном кожаном переплёте. От него пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё – травами, может быть, или воском. Обложка была вся потертая, с выцветшим узором, напоминающим переплетающиеся ветви. Желтые страницы его все были исписаны незнакомым ей почерком, мелким и убористым, с завитками и странными символами на полях. И как ни пыталась она понять написанное, языка распознать так и не удалось – не то старославянский, не то какая-то шифровка. Еще там были какие-то рисунки, похожие на схемы в виде линий, кругов, пересекающиеся друг с другом, с пометками и стрелками. Хмыкнув, Аня закрыла блокнот и подошла к сундуку, стоявшему в углу спальни. Массивный, окованный потемневшими медными полосами, он всегда казался ей таинственным хранилищем сокровищ. Сев перед ним на колени, она без усилия открыла тяжёлую крышку и заглянула внутрь.

– Это настоящий пиратский сундук, да? Как в книжках? – с восторгом спросила маленькая Аня, стоя босиком на прохладном полу в своём ситцевом платьице. – А где золотые дублоны и камни драгоценные?

Бабушка, вязавшая шерстяной носок для внучки, сидя на стуле у окна, через которое лились последние лучи закатного солнца, рассмеялась, и морщинки вокруг глаз собрались лучиками.

– Ну выдумщица ты! Каки ж пираты тут? Энтот сундук твой пра-прадед сам своими руками сколотил, рукастый был мужик. Из кедру делал, чтоб моль не заводилася.

– Эх… – разочарованно вздохнула девочка, перебирая какие-то изрисованные чернилами мятые бумажные листы, перевязанные лентой. – О, а это чего такое?