Он молча кивнул, чувствуя знакомый укол в груди. «Кабинет в офисе тестя» – звучало как приговор его независимости. Как вечное напоминание, что его творчество – это хобби, которое терпят из вежливости.

Марина, как бы между прочим, добавила, открывая холодильник:

«Кстати, Соне завтра в художественную школу. Нужны новые краски, хорошие. Твои гонорары за последнюю статью хватит?»

Внутренний голос присвистнул у него в голове, язвительный и торжествующий:

«Ну что, великий писатель? Пока ты размышляешь о смысле бытия твоя жена платит за твоё бытие».

Соня, размазывая котлету по тарелке, подняла на него большие, похожие на мамины, глаза:

«Пап, а ты прочтешь нам сказку? Ту, про рыцаря, который искал волшебный источник?»

«Позже», – мягко, но отречено произнес Я.

Внутренний голос:

– А кто напишет твою сказку?

Я встал из-за стола, борясь с подкатывающим к горлу комом бессилия. Он прошел в свой кабинет – единственную комнату, которую он обставил сам, по своему вкусу, – и закрыл дверь. Но даже здесь, среди своих книг и черновиков, он не мог убежать. Он был персонажем в чужом, идеально выстроенном сценарии.

* * *

Вечер. Гараж Димы, расположенный в престижном районе, больше напоминал музей современного искусства, чем место для ремонта машин. Хромированные инструменты висели на перфорированных панелях в идеальном порядке, пол отливал глянцевым блеском эпоксидной смолы, а воздух пах дорогим воском и кожей. В центре этого пространства, освещенный точечными светильниками, стоял настоящий шедевр – блестящий Harley Davidson CVO Limited 2023 года в кастомной окраске. Каждая деталь сияла, словно только что сошла с конвейера.

Дима, его друг с университетских времен, расстегнутый пиджак от дорогого бренда накинут на плечи, похлопал по седлу ладонью, не оставляющей отпечатков.

«Четыре с половиной лимона. Но, брат, каждая копейка того стоит, – его голос был насыщен самодовольством и спокойной уверенностью.

– Знаешь, в чем коренная разница между нами?»

Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе.

«Ты ищешь смысл жизни. А я его покупаю. Вот он, мой смысл. Осязаемый. С вибрацией в 1868 кубиков и системой шумоподачения в выхлопе.»

Дима купил не просто мотоцикл. Он купил готовый, упакованный в хром и кожу, образ жизни, в котором не было места сомнениям.

Дима, видя его задумчивость, обнял за плечи с той легкостью, с какой оперировал крупными суммами.

«Ладно, хватит пялиться. Вечером идём в сигарный клуб. Там познакомлю с парочкой интересных людей. Один – владелец сети, как раз ищет копирайтера для своего нового проекта. Деньги серьезные. Перестанешь, наконец, ковыряться в своих душевных болячках и начнешь жить.»

Я молча кивнул. Фраза «ковыряться в душевных болячках» отозвалась в нем тупой болью. Для Димы его творческие муки, его поиски – всего лишь блажь, невроз, от которого можно избавиться, приняв дозу в виде крупного гонорара. Он бросил последний взгляд на сияющий Harley. Не мотоцикл, а монумент. Монумент простому, бесхитростному существованию, в котором не было места ни Богу, ни Внутреннему голосу, ни проклятым вопросам. Существованию, которое он, Я, купить бы не смог. Да и не знал бы – зачем.

Дима тем временем достал два хромированных стакана и налил туда два пальца выдержанного виски, даже не спросив, хочет ли Я.

«За твое просветление, брат, – протянул он один стакан. – И за то, чтобы ты наконец перестал быть гением в подполье и стал дорогим мастером на все руки. С хорошими руками.»

Я взял стакан. Лед звенел, ударяясь о хрусталь, и этот звук был таким же чистым и пустым, как и вся философия Димы.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС проронил беззвучно, но ясно:

«А ведь он прав. Хочешь быть святым – иди в монастырь. Хочешь быть писателем – пиши то, что будут покупать. Все гении были голодными только до славы. До денег – никогда.»

Но где-то глубоко внутри, сквозь шум прагматизма, доносился другой, тихий голос. Голос Бога, который он впервые услышал в заброшенном саду:

«Ты можешь отполировать камень до зеркального блеска, но это не сделает его водой. Он будет отражать небо, но никогда не сможет его утолить.»

Я отхлебнул виски. Напиток был дорогим, сложным, с послевкусием дуба и дыма. Но сегодня он казался ему просто горьким.

«Сигарный клуб, говоришь?» – наконец выдавил Я, чувствуя, как его собственный голос звучит фальшиво в этом стерильном пространстве.

«Ага, – Дима лучезарно улыбнулся, как человек, нашедший простое решение сложной проблемы. – Там тебе быстро объяснят, что все твои экзистенциальные кризисы лечатся хорошим контрактом и сигарой за пятнадцать тысяч. Проверено.»

Я поставил недопитый стакан на идеально чистую столешницу верстака. «Пойдем», – сказал он, чувствуя, как надевает на себя хорошо подогнанную маску.

Дима потушил свет, и сияющий монумент бессмысленного существования погрузился во тьму. Выходя из гаража, Я понял, что сейчас ему предстоит самая трудная поездка – не на мотоцикле, а в самом себе. И на этом пути не будет ни удобного седла, ни системы шумоподавления.

В густом, ароматном дыме сигарного клуба, в глубоких кожаных креслах, они допивали второй виски. Я вертел в пальцах бокал, смотря на играющий в нем свет.

Я сделал затяжку, выпустил дым и посмотрел куда-то в пространство поверх голов Димы.

«Понимаешь, Марина… она как бы есть и ее как бы нет. Ну поженились когда-то. В ней нет жизни, Я ее не чувствую. Она словно ваза. При чем не дорогая-антикварная и не особо даже красивая, а просто ваза. Купленная где-то в доме быта. Стоит. И выкинуть жалко и не нужна. Стоит, ждёт, вдруг когда-то в доме цветы появятся, понадобится.»

Дима усмехнулся, поправляя манжет рубашки.

«Ну не скажи. Это ваза точно не из дома быта. Как минимум из царского двора.»

Я мрачно хмыкнул, тушил сигару в пепельнице.

«Ага, произведена просто на фабрике царя батюшки. И всей ценности… – он сделал паузу, – в ценнике, который я не могу оплатить.»

Я помолчал, глядя на золотистый виски. «А Ленка… Ну, ты видел. Красивая она.»

Дима кивнул, изучая пепел на своей сигаре: «Красивая. Ну и что?»

Я вздохнул, его голос стал тише, задумчивее:

«Сначала казалось – стало больше любви. Стало всё неожиданно проще. Когда думал, что влюблен. Хотелось влюбиться и летать. Но это только тогда, когда хочется летать. А если не хочется? Может, всё дело во влюбленности, её недостаточно. Может для полноты нужна настоящая любовь?»

Дима покачал головой, его лицо стало серьезным.

«Не дай тебе бог любить. Это такой кошмар. Это такая мука вдруг! Когда всё есть, всё хорошо, семья, дети… Всё устоялось. Уже все зашибись! И вдруг хлоп! Как новое небо. Как свет, как вспышка. Как пиздец всему. И плачешь, потому что не можешь и не хочешь её. Потому что так любишь. И не веришь, что это – вот оно, то… И жену не хочешь, потому что не можешь. Потому что всё умерло. Умерло. Не восстановишь. И не дай бог! Не приведи…»

Я смотрел на него, видя впервые не самодовольного бизнесмена, а израненного, запутавшегося человека. Он медленно покачал головой, с горькой усмешкой.

«Это кризис среднего возраста. Это мы чувствуем. Что всё, приехали – пиздец. Отпрыгались, отпелись, отплясались.»

Он отпил виски, чувствуя, как тепло разливается по телу, но не может прогнать внутренний холод. Два друга сидели в молчании, каждый в своем горе, каждый в своей ловушке. Один – в золотой клетке без чувств, мечтающий о настоящем полете. Другой – обжегшийся на этом полете и теперь боящийся даже смотреть на небо.

Ночь. Я сидел в полной темноте, уставившись в потолок. Его голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но в тишине комнаты слова отозвались четко и ясно.

Я:

«Просто иногда так устаешь думать. Хочется куда-нибудь положить свой воспалённый мозг».

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС появился из тени, его фигура была размытой, но голос – кристально чистым и язвительным:

«Но чтобы вернулся потом».

Я закрыл глаза, его ответ прозвучал устало и отрешенно:

«Да, потом. Или нет. А зачем?»

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС сделал шаг вперед, его контуры стали четче:

«Для того что бы вновь взять верх над сердцем».

В воздухе зазвучал спокойный, глубокий голос. БОГ стоял у окна, его силуэт слабо светился в лунном свете.

БОГ:

«Невозможно взять вверх над сердцем, истинное всегда победит. Только в сердце живёт Бог, только в сердце есть 'истинное Я'».

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС резко обернулся, его голос стал громче, пронзительнее:

«Я и есть истинное я!»

БОГ мягко ухмыльнулся, и в его улыбке была вся мудрость веков:

«Истинное Я – есть Бог».

Конфликт нарастал с каждой секундой. Две сущности стояли друг напротив друга, полностью поглощенные своим спором, забыв о том, кто был причиной их встречи.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС говорил раздраженно, на повышенных тонах, с нескрываемой претензией:

«Что ж попробуй одним сердцем, одной любовью выжить в реальном мире! Созданном, между прочим, тобой! Заработать миллион, построить дом, посадить дерево! Даже этот гребанный сажанец стоит денег!»

Он сделал паузу, его голос достиг крещендо:

«Истинное говорю я, истинно и реально! Я и есть истина!»

Они стояли, уставившись друг на друга – воплощение духа и плоти, вечности и момента, любви и страха. Воздух трещал от напряжения. Они полностью забыли о Я.

И тогда, тихо, почти шепотом, прозвучал вопрос, который заставил их обоих на мгновение замолчать и обернуться:

Я:

«Тогда кто есть я? Я вообще существую?»

Но было уже поздно. Они снова погрузились в свой спор, их голоса сливались в оглушительный гул, заполняющий комнату. Я сидел в центре этого урагана, такой же невидимый и неслышимый, как его собственные сомнения.

Комната была погружена в полумрак, освещенная только тусклым светом уличного фонаря за окном. За столом, на котором стояла пол-литровая бутыль мутного самогона и миска с квашеной капустой, сидели двое – Я и его ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Они были похожи как братья-близнецы, но один был изможден и растерян, а второй – спокоен и циничен. Они чокались беззвучно, выпивали залпом, затем хватали вилками капусту и снова наливали.

Я (смотрит в окно, за которым мелькали огни машин)

– А за окном жизнь.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (равнодушно)

– Собственно по обе стороны окна жизнь.

Я (горько)

– Здесь моя, там… тоже моя. Только через несколько минут. Или дней. Или лет. А может вообще не выходить из дома. Совсем.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (с усмешкой)

– Гантенбайн притворяется слепым, и все прощают ему это, а ты притворись просто психом.

Налили, выпили. Я начал нервно барабанить пальцами по столу. Его монолог нарастал, как снежный ком.

Я:

– Потому что у меня странная фобия жизни, я никуда не буду выходить из дома. Потому что жизни слишком много вокруг, Она как вселенная. Помнишь, мой первый страх, когда я узнал, что у вселенной нет предела. Не заканчивается нигде. Так же как и жизнь. Она преследует тебя, ты не знаешь её границ. И ты не можешь постичь всех радостей её. Как? Составить список? Что мы знаем о жизни? Секс, наркотики, рок-н-ролл? Я буду сидеть дома, и мне не будет так страшно. Надо ещё выключить телефон. И телевизор. Телевизор можно продать. Я не хочу больше дайвинга. Езды на машине, на мотоцикле. Я не люблю больше смотреть по сторонам, я не пью. Пьют, чтобы жизнь стала оказаться больше. Чтобы в простых предметах, которые окружали тебя ещё 250 г назад, вдруг родилась какая-то другая жизнь. Или воспоминания. И ты уже не здесь за столом, а где-нибудь лет 10 назад… Или вперёд? А может быть пьют, пытаясь прятаться от страха, что жизнь такая большая. Жизнь должна быть меньше, потому что она пугает меня своей роскошный величиной и нескончаемостью. Просто получать радость, загорая у моря, будет недостаточно. Захочется большего, большего, большего, ещё и ещё, другой отель, другой номер с видом на море, а какие ещё бывают? «Королевский»? Хорошо дайте нам «Королевский». «Президентский»? Дайте! Как? И это все, что вы смогли придумать для жизни?

Я уже не сидел. Он метался по комнате, как зверь в клетке, его движения становились все более резкими и неуправляемыми. Он ходил от стены к стене, его монолог, начавшийся как размышление, теперь рвался наружу криком, полным отчаяния и ярости.

Я:

– Деформация «меня-себя» мне не нравится! Пришел голым и уйду голым! И меня раздражает когда сочувственно спрашивают. Когда вот так сочувственно смотрят! Да, Я псих!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС молчал. Он не двигался, лишь его взгляд, полный холодного сочувствия и понимания, буравил Я, разрывая его на части.

Молча, он налил себе еще одну рюмку, выпил и продолжил смотреть – спокойно, пронзительно, неотрывно.

Я (останавливается посреди комнаты, его тело напряжено до дрожи)

– Нет. Так больше нельзя. Почему надо терпеть? Мой диван больше меня!

Словно пружина, он вскакивает и с силой швыряет свою рюмку об стену. Стекло со звоном разлетается на сотни осколков, брызги самогона на стене похожи на следы от слез.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС продолжал спокойно наблюдать, и это спокойствие было невыносимее любой язвительности.

С криком, в котором смешалась вся накопившаяся боль, Я кидается на него. Начинается борьба – неловкая, отчаянная, больше похожая на объятия, переходящие в удушье. Они сваливаются на пол, борются в луже самогона и осколков стекла, их дыхание прерывисто, движения беспорядочны.

В воздухе будто звучало:

Не выходи из комнаты…

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

За дверью бессмысленно всё, особенно – возглас счастья. Только в уборную – и сразу же возвращайся.

О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.

Потому что пространство сделано из коридора и кончается счетчиком.

А если войдет живая милка, пасть разевая, выгони не раздевая.

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.

Что интересней на свете стены и стула?

Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более – изувеченным?

О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.