Решено – домой не пойду. Надеюсь, дом бабушки не завалится мне на голову, пока я буду мерить платье! Дом бабушки – лёгкое деревянное строение с громадными щелями в стенах, которые беспорядочно залеплены глиной или землёй. Крыша покрыта хворостом и сильно придавлена слоем земли, словно пытаясь укрыть жилище от непогоды. Пол внутри земляной, окон нет, двери отсутствуют – вместо них висит полог из циновки. Печи в доме нет, зато есть лежанка из камней, у основания которой разводится костёр, согревающий в холодные вечера.

Жилища русских, то есть те, где сейчас живу я с папой, отличаются от китайских не сильно, но в них, как правило, есть железные печки, которые дают больше тепла и уюта.

Если взглянуть на дом бабушки со стороны, а также на другие дома, стоящие по соседству на Миллионке, то от разнообразия форм и расцветок просто рябит в глазах. Здесь можно увидеть всё – от самых причудливых и невероятных построек до скромных и простых жилищ. На всю улицу приходится всего несколько каменных домов, которые выделяются своей прочностью и солидностью среди разношёрстной деревянной застройки.

Я уже совсем собралась нырнуть под своды бабушкиного домика, как вдруг меня остановило восклицание:

– Не заходи туда, Си!

Си – это я. Вообще меня зовут Анастасия, Настя, но друзьям тяжело выговаривать это имя, поэтому они сократили его до двух букв. Моя японская подружка Енеко, заметив, что я обратила на неё внимание, поманила меня к себе пальчиком. В руках у неё была сумка со школьными учебниками, а в глазах – тревога.

– Не ходи туда, Си, – повторила она настойчиво.

– Почему? – машинально спросила я, хотя все мысли были о том, как я буду выглядеть в платье мадам Харуко, когда примерю его.

– Потому что мадам Харуко видела, кто украл у неё платье, – сказала Енеко, – и пока ты пряталась, к твоему отцу приходила полиция. Был обыск! Теперь, вероятно, придут сюда. Я слышала, что возле дома госпожи Харуко дежурит не только русская полиция, но и китайская. Они… – глаза Енеко наполнились слезами, – они ругаются и обещают жестоко наказать тебя, когда поймают.

– А откуда ты знаешь? – я ещё не до конца осознавала нависшую над мной угрозу.

– Когда облетает сакура, ветер несёт с собой не только её лепестки!

Вот так всегда: нет, чтобы сказать просто – беги, Настаська, спасайся! На тебя донесли те-то и те-то, а я узнала это от такого-то и такого-то, потому что на нашей Миллионке новости распространяются мгновенно. Но нет – обязательно завернут всё в загадочные слова про сакуру, божественный ветер и тому подобное…

Ну что ж, полетела я вместе с лепестками сакуры! Только вот куда?

Поймать меня полиция здесь не сможет. Год будут ловить – не поймают! Моя Миллионка – это город в городе, где можно жить годами, не выходя в богатую часть города. Здесь есть всё необходимое: лавки, магазины, забегаловки, небольшие рестораны, мастерские, парикмахерские, бани, прачечные, «кабинеты» восточной медицины и обычных врачей, даже свои театры. Свежие морепродукты, провизию и разнообразный товар, в том числе контрабандный, можно купить на Семёновском базаре, который сливается с Миллионкой и служит убежищем для разных бандитов. Семёновский базар даёт возможность скрыться в случае опасности. Улочки Миллионки запутаны и кривы, таят массу опасностей для чужаков! Иногда расстояние между трущобами настолько узкое, что пролезть может только житель Миллионки – любой, кроме нашего квартального, Ивана Петровича.

Иван Петрович – это наш квартальный, который, как я узнала, вместе с подчинёнными теперь активно сотрудничает с полицией – и русской, и китайской. На Миллионке их две полиции – русская и китайская – и между ними постоянные споры и конфликты. Русская полиция старается поддерживать порядок по своим законам, а китайская действует в своих кварталах по своим правилам, иногда жёстко и безжалостно. Эти две силы часто сталкиваются, и порой их противостояние перерастает в настоящие стычки. Но когда дело касается таких, как я, – мелких воришек и простых жителей Миллионки, – обе стороны объединяются, чтобы найти и наказать нарушителей. Того, кто не соблюдает их правила, ждёт суровая кара – вплоть до смерти.

Вот почему Иван Петрович и его люди получили от господина Харуко столько денег, что можно было бы купить три таких платья, чтобы найти меня и наказать.

Я развернула платье и показала его Енеко, недоумевая, что в нём такого особенного. Я и раньше воровала – не из удовольствия, конечно, но всё же… Но никогда на меня не устраивали такую травлю. Вдруг воздух наполнился криками, стонами и угрозами, словно они звучали со всех сторон. Я покрутила головой, пытаясь понять, откуда шум. Когда решила спросить у Енеко, на её месте стоял сын приказчика Филька. Увидев, что я смотрю на него, Филька демонстративно встал напротив меня, загородив проход в ту щель, куда я собиралась юркнуть, если опасность станет неминуемой.

– Вот ты, Настька, какая! Там узкоглазых из домов выволокли, тебя ищут! А тебе хоть бы что! – сказал он с насмешкой.

– А зачем их выволокли? – я всё ещё не понимала и не верила.

– Ты что, правда ничего не понимаешь? – Филька покачал головой. – Городовые разделились. Одна половина сторожит узкоглазых, вытащенных из домов, другая обыскивает их фанзы – или как они там называют свои домишки. Ищут тебя, а если находят что ценное, забирают себе. Как у-ли-ку. Слово какое! Улика! Квартальный раза три его повторял, а я запомнил! Ну чего молчишь? Гордая шибко? Сейчас твою гордость…

Я поняла, что ситуация серьёзнее, чем казалась. Русская и китайская полиции на Миллионке – это не просто силы порядка, а мощные, порой враждующие структуры, которые вместе могут устроить настоящую охоту на любого, кто нарушит их правила. И мне предстоит быть очень осторожной, чтобы не попасть в их сети.

Я вздрогнула от крика, который донёсся совсем рядом.

– Что будешь делать? – спокойно, почти лениво спросил Филька.

– Буду пробираться в Корейскую слободу, там у меня дальние родственники.

– Не-а, – протянул Филька.

– Чего, не-а? – передразнила его я.

– Ту дорогу уже перекрыли! – ничуть не обидевшись, даже с какой-то радостью сообщил Филька.

– А если я попытаюсь скрыться через Пологую на Каторжанку? – я начала паниковать.

– И там всё перекрыто, – Филька уже забавлялся, открыто и от души.

Если бы не угроза поимки, то приказчиков сынок давно бы отведал моих кулаков. Но сегодня мне это было невыгодно. Сдержав себя, я спокойно и даже ласково спросила:

– И что же мне делать?

Свистки и крики приближались вплотную к щели, которую загораживал Филька.

– А что ты мне дашь, если я тебе скажу?

– А что я могу тебе дать? У меня ничего нет!

– А если подумать?

Но, и подумав, я не смогла вспомнить ничего ценного, что могло бы удовлетворить жадного Фильку. Время шло, а Филька по-прежнему мерзко улыбался, загородив собой проход. Я начинала злиться.

– А ну-ка уйди отсюда, придурок!

– За придурка цена увеличивается вдвое! А будешь драться – закричу, все сюда и сбегутся!

– Ну, что ты хочешь? – устало спросила я.

– Твой знаменитый гребень для волос!

– Филька, ну зачем тебе гребень? Ты же не девчонка!

– Ты Ваньку-то не валяй! Чай не глупее я тебя! – насупился Филька. – Продам я твой гребень и куплю себе сапоги!

– Побойся бога, Филипп! Это же мамин гребень! Как же я тебе его отдам?

– Ну, не хочешь мне – так полицейским отдашь! Да они и спрашивать тебя не будут, заберут и всё! Ну, отдашь гребень? А то мне уже надоело сдерживаться! Страсть как покричать хочется!

– На, забери, Иуда! И отойди от прохода!

– А совет что, уже не хочешь? Да не бойся, совет бесплатный! Беги к Семёновскому ковшу, только туда ещё дорогу не успели перекрыть, спрячься в катакомбах, пока всё не стихнет!

– Филька, знаешь, что…

– Что?

– Засунь свой совет, сам знаешь куда! И отойди в сторону, а то зашибу ненароком! Дура, я дура! Отдать гребень за совет, который я сама могла себе дать!

Я бежала знакомой дорогой, но звуки свистков и крики не отставали от меня. Сердце выскакивало из груди, но, несмотря на это, я ускорила бег. Вдруг остановилась. Опять это платье! Подол запутался в ветвях кустарника. В горячке я совершенно забыла о причине моих несчастий, и вот теперь эта причина не давала мне бежать дальше! Я дёрнула платье несколько раз, ткань трещала, но отцепиться не желала! Тогда попыталась осторожно освободить подол. Никак!

«Может, оставить проклятое платье висеть здесь, на кусте?» – с отчаяньем подумала я.

Ага, оно будет спокойно висеть, а меня будут гнать, как зайца! Нет уж! К счастью, куст был хиленький, но ужасно колючий и цепкий. Пока я ломала ветки, свистки неожиданно стихли и вскоре раздались с другой улицы.

Погоня повернула в другом направлении, но мне всё равно нужно было добраться до входа в катакомбы. С утроенной силой я приналегла на куст и наконец сломала его. Но вот закон подлости: как только это произошло, платье отцепилось и лёгким облачком упало на землю. Боюсь, что когда я поднимала платье, была с ним совсем не почтительна. И оно тут же отомстило. Сквозь мою оцарапанную ладонь пронзила новая боль – застёжка от цветка, который крепился прямо над грудью, впилась в мясо.

Я с огорчением посмотрела на свою несчастную ладонь. Да уж, не везёт так не везёт. Хорошо, что застёжка не оцарапала тело. Представила, как надеваю платье, а оно раздирает кожу над грудью.

Уф, ужас какой-то! Что это за застёжка такая, что так царапается? А как мадам Харуко его надевала? Или она знала о коварном цветке и была осторожна? Ладно, с платьем и застёжкой разберусь, когда буду в безопасности. Осталось совсем немного.

Когда я пробегала мимо японского храма Хогандзи – одного из старинных сооружений в районе Миллионки, где переплелись китайская и японская культуры – меня кто-то тихо окликнул, почти неслышно. Это был дедушка моей подружки Енеко. Он кивнул мне и поманил за собой, приглашая пройти в прохладные глубины храма. Соблазн был велик, но всё-таки надо было спрятаться получше. Не хватало ещё привести беду в дом Енеко! Поблагодарив дедушку, я побежала дальше.

Смеркалось. Если бы не это проклятое платье, я уже готовилась бы к концерту в гримёрной комнате у господина Тао – известного музыканта и учителя в Миллионке. Ну что ж, что случилось, то случилось!