Все погрузилось в ещё больший мрак, чем до этого. Дом, люди и я. Я больше не пела песен. Только тихо сидела в своей комнате, ожидая когда придёт тётя Глаша и посидит со мной, чтобы сберечь меня от детской тоски. В тайне, я надеялась, что придет и Дима, но он стал еще более отстраненным. Учебный год подошёл к концу. Я окончила первый класс, а брат школу. Через некоторое время он уехал. И в доме стало совсем тихо. Я, с тайной надеждой спросила у Тети Глаши куда же уехал Дима, и когда он вернётся? Она тогда так серьёзно взглянула на меня, размышляя о том, говорить ли мне правду…

– Он уехал в Англию учиться, и вряд ли вернётся обратно.

– А как же папа… и я? – робко интересовалась я.

Тетя Глаша молчала. А я будто бы повзрослела за те несколько месяцев на целые годы, мне многое наконец стало понятно. Держала Диму здесь только мама Оля. Мы с папой ему были не нужны.

Время набрало скорость, а я вновь понеслась вперед, взрослея и плотно занимаясь учебой пением и танцами. Со временем папа пришёл в себя и посвятил свою жизнь моему воспитанию. О Диме он говорил очень редко, разговоры о сыне сопровождались лишь тихими вздохами. В целом нам с отцом было хорошо вдвоем, ведь это то, что осталось у нас от семьи. Папа учил меня математике и истории. Он был умным… Мой папа. Я же, в свою очередь, каждый вечер играла ему на пианино. Он просил так развлечь его, но со временем я поняла, что эта хитрость, помогла мне стать опытным музыкантом, и обогнать учебную программу. Я любила музыку и до сих пор люблю. Она всегда со мной. Только лишь музыка и воспоминания остаются бессмертными.

С папой я чувствовала себя наполненной, он давал мне все, что нужно было маленькому ребенку. Он учил меня финансовой грамотности, и мелким приемам манипуляции, к которым он прибегал на переговорах в своей работе, а я дарила ему свою детскую непосредственность, снимая с его плеч груз одиночества и сожаления о прошлом. Когда мне стукнуло двенадцать лет, папа решил сыграть роль матери и серьёзно поговорить со мной о "женских делах". Так он их называл. Я, сказать честно, не понимала о какой крови он толкует, но через некоторое время, все поняла. Бедный мой папа, как он смущался, рассказывая о том, что нужно быть осторожной с мальчиками. Я хихикала и пряча глаза уверяла его, что до мальчиков мне нет никакого дела.

Моё увлечение помогло мне стать очень востребованной персоной на школьных мероприятиях и папа не пропускал ни единого выступления, снимал все на камеру, а после хвастался своим партнёрам по бизнесу, которые посещали нас на праздники. Ох, эти тетки и дядьки всегда просили сыграть или спеть "что-нибудь эдакое".

Новый год с папой мы всегда праздновали лишь вдвоём. Сами наряжали ёлку и накрывали на стол. Папа всегда говорил, что это домашний праздник и все работники должны быть со своими семьями. То были чудные дни. Каждый год я обязательно дурачилась и устраивала свой голубой огонёк с переодеваниями и новогодними песнями. А утром первого января, я уже с утра мчалась к елке гадая, что же в этот раз подарит мне папа. Нет, я не в чем не нуждалась, но папины подарки это всегда нечто особенное.

Сборники сказок мира. Музыкальные пластины. Исторические энциклопедии. Все его подарки несли поучительный характер и мне нравилось это.

Я все думала, а что же он дарил Диме? И дарит ли сейчас? С каждым годом папа все реже говорил о сыне, и в какой-то момент вовсе перестал.

Я не решалась спросить почему так, и делала вид, что Димы больше нет в нашей жизни.

Мне хватало людей, которые меня окружали. Хоть друзей у меня было не много, так как ребенок я был занятой, я все же обзавелась парочкой школьных подруг.

Вот мне уже стукнуло шестнадцать. Я бросила танцы, потому что начала отставать в учёбе. Между музыкой и танцами, я всегда выбирала только музыку. Тетя Глаша уже едва ли успевала переставлять ноги по кухне и я всегда шла ей на помощь. Сначала она учила меня управляться с простыми блюдами, а после стала обучать более серьезному чем яичница, и летний салат. Я готовила и напевала одновременно, а кухарка всегда заслушивалась и просила не умолкать.

– Как же хорошо ты поешь, девочка, а красавица просто загляденье. Я любила комплименты о своём голосе, но о красоте, нет. Я всегда так смущалась. Рассматривая себя в зеркале, я думала что я довольно симпатичная. К слову, у меня были длинные каштановые, вьющиеся волосы, голубые глаза, а над ними тёмные густые брови, которые мне обязательно следовало подправить. Пухлые губы и светлая кожа, сглаживали общее впечатление, и я казалась довольно милой. С карманных денег, которые мне выдавали на неделю вперёд я собрала приличную сумму и решила, что пора в салон красоты.

Брови мои выщипали, придавая им тонкости и слегка приподняли вверх отчего взгляд стал более ясным и выразительным. Состригли челку и перекрасили мои волосы в чёрный. Я так сильно нравилась себе. Поднимая свою копну в конский хвост я возомнила себя девушкой Бонда, ей Богу. Очень стильный образ. Я помню, как по дороге домой попросила водителя Виктора Петровича остановится возле любого кондитерского магазина. На оставшиеся деньги я купила торт, чтобы как-то задобрить папу. Мама дорогая! Когда я переступила порог дома думала отца хватит удар. Никакой торт не помог, но со временем он смирился с моим имиджем, и мы уже вместе ездили к моему парикмахеру.

Так мы и жили. Без Димы, все десять лет.

Выпускной класс, дело шло к весне. Я совсем не знала куда буду поступать, но папа говорил успеется и я не переживала. В тот мартовский вечер я задержалась в студии, у ребят, которые писали музыку. Мы были знакомы еще с музыкальной школы, и они за мои таланты и заслуги дразнили "лучшей из лучших". Мне не нравились такие странные подколы, но я знала, что это по доброму. Я часто сидела там, и наблюдала как делаются хиты. Я мечтала, что однажды я тоже стану такой же популярной как и клиентура моих друзей. Половина, из так званых звёзд даже петь не умела, но ребята творили чудеса с их голосами.

Мне позвонил водитель Виктор Петрович. По его голосу я сразу поняла, что-то не так. Я быстро распрощалась с друзьями и рванула вниз к выходу. Я помню как меня пробирал холод, то ли из-за погоды, то ли от страха. Виктор ждал меня возле машины, лицо его было темнее тучи и я все поняла. Что-то стряслось.

– Крепись девочка, – сказал он мне, – Саша погиб.

Темнота поглотила моё сознание.

В чувство я пришла уже дома. Я слышала людей, голоса, разговоры, но в голове лишь мысль, что все происходящее сон. Сон. Я помню, как на мгновение обрадовалась.

– Дима уже вылетел. На этой фразе происходящее поглотило меня. Я встала внимательно осматривая собравшихся людей. Все домашние столпились вокруг.

Автокатастрофа. Не справился с управлением и вылетел на встречную полосу. Лобовое столкновение. Умер в скорой. Так в одночасье в свои восемнадцать я осталась круглой сиротой. Не подумайте, что я переживала о себе, нет. Я оплакивала отца. И до сих пор оплакиваю. Разве такие раны затягиваются? Никогда. Воспоминания притупляются, но боль утраты – никогда. Тетя Глаша дежурила возле меня всю ночь, опасаясь истерики. Утром я не понимала, что я должна делать.

– Что же мне делать, тетя Глаша?

– Жить, милая моя. Жить.

– Но а как быть с папой? Я же ничего не знаю.. Куда мне идти? – плакала я.

– Дима скоро уже будет здесь. Он всем займется.

Дима. Долгих десять лет. Я не знала, как он отнесется ко мне. Что дальше? Что ему говорить в конце концов? Мы были чужими людьми друг другу. Были..

Тетя Глаша меня как маленькую девочку водила за руку, заставляя умываться, одеваться.

Я смотрела на свое отражение и не верила, что это действительно я. Выглядела я ужасно, но и не мудрено, после бессонной ночи.

– Подкрась немного личико, Инночка, а то стоишь ни жива ни мертва.

Я мазнула тушью по ресницам пару раз. А после глаза мои вновь покрылись пеленой слез, и я прекратила. Это неправильно, подумала я тогда.

Я сидела в гостиной на софе в черном одеянии. Много людей сновало туда сюда, но я мало обращала на это внимание. Я была поглощена своею тоской. До момента, пока не приехал Дима. Я не видела как он вошел, что и как.

Я помню, как он громко спросил у кого-то:

– Где Инна?

Рефлекторно откликаясь на имя, я подняла глаза на своего брата. Он всегда был таким высоким? Дима был деловит. Собран. Красив до безобразия, в своем строгом костюме, а я сидела и рассматривала его, вместо того что-бы отозваться. Сводный брат смотрел по сторонам, в поисках ребенка каким я когда-то была, и не находил его. Я встала и он наконец нашел меня глазами. Он был удивлен, я знаю, он сам мне потом говорил об этом.

Выше меня на головы две, – думала я когда он подходил ко мне, пробираясь сквозь толпу. Я не знаю почему, я старалась держаться, чтобы не лить перед ним сопли… Но что-то происходило странное внутри. Увидев его я осознала свою утрату сильнее, острее. Облик его стало размываться и я зарыдала уткнувшись лицом в ладони. Помню, лишь как он обнял меня, а я цепляясь за его пиджак рыдала и не могла остановить поток своего горя. Он единственный кто остался у меня. Нет больше никого. И я одна. Мне хотелось умолять его не оставлять меня. Мне было страшно. И так горько.

Дима вывел меня во двор. Было холодно, и я наконец начала приходить в себя. Он протянул мне платок, и я наконец утерев слезы, взглянула ему в лицо. Он так возмужал. Серьезные карие глаза изучающе смотрели на меня. Он был смуглым, а волосы все так же торчали непослушно в разные стороны. Лицо его покрывала трехдневная щетина, подчеркивая волевой подбородок и мягкость его губ.

– Ты серьезно подросла, пташка.

Я хотела ему ответить, но вместо слов вырывалось лишь жалкое заикание. Я оставила попытки говорить, и лишь молча следовала за ним словно тень. Папу похоронили мы в тот же день. Вечером после похорон я все плакала в объятиях своего сводного брата, плакала до тех пор, пока выпитый алкоголь не сделал свое дело и обессилив я окончательно заснула. На утро я узнала, что это Дима отнес меня в мою комнату. То был самый ужасный день в моей жизни.

Утром следующего дня меня разбудил сам Дима и приказал собираться.

– Куда? – спрашивала я.

– Мы летим в Англию. Рейс через три часа. – С твоей визой все в порядке? – спрашивал он.

– Я не знаю, точнее не помню, этим папа занимался, – говорила я, сбитая с толку.

– Ладно, я проверю. Поторопись, – сказал он, и вышел деловито прижимая свой телефон к уху.

Я тогда была в растерянности. А как же все? А как же дом? И тетя Глаша?

Я спросила у нее тогда, как быть?

– Дуреха, – отвечала она мне, – неужели ты собираешься просиживать тут со мной? Лети с братом, вы одни остались друг у друга.

– Но как же, – говорила я, – ведь вы мне роднее, чем он. Мы были не нужны ему с папой, столько лет. Тетя Глаша усадила меня на кровать и стала пояснять:

– Твой папа, милая, не святой. У Димы были поводы на него обижаться, уж поверь мне. Я тут появилась задолго до тебя, и кое-чего видела и слышала. Твой брат, хороший мальчик, поверь мне, деточка, и пошевеливайся, не то опоздаете.

Я искупалась, привела в порядок волосы. Надела джинсы с высокой талией, короткую шерстяную кофту, и свою любимую короткую куртку, которая сказать честно была мне мала в груди. Тетя Глаша настояла на макияже. Я мазнула губы карамельной помадой и она оставила меня в покое. Мы собрали вещи лишь на первое время, остальное тетя Глаша пообещала лично все собрать и выслать мне в Англию. Дима оставил домашним адреса и телефоны для связи. Я плакала по дороге в аэропорт. Мне было жаль оставлять тетю Глашу и дом и свою прошлую жизнь. Я боялась неизвестности. Но если бы я знала, что произойдет со мной в той далекой стране я бы не плакала, нет. И я бы всегда полетела вслед за Димой. При любом раскладе. Всегда.