Девственница

Автор Ирина Черная

Глава 1

Начать стоит, пожалуй, с моего детства. В полных семь лет я потеряла маму. Свою родную маму. Её не стало, когда она после ночной смены в кафе шла домой. Я мало что понимала в убийствах. Знала только то, что мама покинула меня. Помню, как плакала на её похоронах, сидя на руках у бабушки-соседки, с которой я жила некоторое время, пока не попала в детский дом. Никаких поцелуев на прощание. Меня так и не пустили к ее безжизненному телу. К слову, своего родного отца я не знала. Он ушёл, до моего рождения. Спустя много лет, я поняла суть этой взаимосвязи. Мимолетное увлечение мужчины, и обманутая, покинутая женщина.

– Подонок, – говорила мама в сердцах. Будучи ребенком, я знала, что это плохое слово, но вряд ли осознавала его смысл до конца. Наверное, она все те годы любила его, быть может, надеялась, что бывший возлюбленный обратит на нее внимание, узнав о существовании ребенка. Мама, милая, трогательно грустная, мама.

Мы были единственным утешением друг у другу. А теперь я осталась совершенно одна… По прошествии стольких лет, я понимаю, что не помню ее лицо, только глаза голубые, как и мои. Я запомнила ее звонкий смех. Мама очень редко смеялась.

Не осталось ни фотографий, ничего, что я могла бы хранить как память.

Не стоит грустить обо мне, дорогой читатель, в моей жизни будет ещё счастье… Но об этом позже.

Итак, детский дом. Из уст сотрудников службы опеки, это название звучало иначе, чем из уст бабушки – соседки. Имени её не помню, а лишь только как она произносила:

– Детский дом, – с жалостью смотрела на меня и удрученно качала головой.

Я помню, что розовый заяц, моя любимая игрушка, стала общей, когда я оказалась среди других сирот. Её отобрали другие дети не прошло даже и пяти минут. А когда они узнали, что у меня была мама, они смотрели с завистью. Я не знала почему… Не понимала. С возрастом я конечно же понимаю, что многие из них не видели своих матерей. А я была счастливицей. Целых семь лет с мамой… У них не было и нескольких дней, не то что у меня. Я помню как многие из них ластились к нянечкам, словно брошенные котята, но те лишь сурово одергивали детей, чтоб не повадно было. В таком деле нельзя иначе. Дашь слабость к одному и другие захотят. Начнут биться за внимание и возможность оказаться самым любимым ребёнком, что вовсе недопустимо в такой суровой структуре.

Вот так в одночасье я оказалась среди отверженных, сама являясь таковою. Это большая трагедия, скажу я вам, быть сиротой. Я говорю не о себе, я говорю о тех других, которые остались там, в мире, где нет любви и баловства, а лишь дисциплина и норма дозволенного. Я не осталась, нет.

Похоже, что судьба пощадила меня, послав благословение в виде супружеской пары которая решила принять в семью сироту. Помню, как стояла на смотринах с отмытым лицом и грязью под нестрижеными ногтями. Со мной были ещё две девочки, но окончательный выбор пал на меня.

– Косарь Инна, семь лет. Её мама умерла пол года назад. Других родственников, увы, не оказалось. Талантливая, послушная девочка, – поясняла сухо госслужащая. Я видела её лишь несколько раз, но не знала кто она и в какой должности.

– И в чем заключается твой талант?– спросил мой будущий отец заглядывая мне в лицо. На трясущихся ногах я сделала шаг вперёд. Старательно прочистив горло, я, как учил преподаватель музыки набрала в грудь воздуха и запела "Катюшу". Я хорошо пою. Так мне говорили.

Помню как лицо папы просияло, и в глазах сквозила доброта. Они с женою переглянулись улыбаясь друг другу. А я все пела и пела…

Потом они уехали, а я расплакалась. Я думала, что понравилась им, и что они сразу же заберут меня к себе. В силу возраста мне были непонятны все нюансы с бумажной волокитой, и я безмолвно плакала, полагая, что вновь осталась брошенной.

Спустя некоторое время супружеская пара вернулась, чтобы познакомиться со мной ближе. Я помню, как нянечка вела меня, прыгающую от предвкушения радостной встрече, по длинным коридорам к моим будущим родителям.

– Димитровы Александр и Ольга. Я готова была порхать от счастья, когда слушала как они говорили мне о том, что скоро заберут меня к себе. Супруги сказали, что теперь у меня будет старший брат Дима. Все мы будем жить в большом доме, где у меня уже есть своя комната с множеством разнообразных игрушек и красивых платьев…

Что говорить, я была рада, и никак не могла насмотреться на своих новых друзей. Ольга – статная, красивая женщина с карими глазами и тёмными, длинными волосами была по особенному мягка ко мне, даже ее улыбка казалась мне самой доброжелательной из всех, что я наблюдала пребывая несколько месяцев в приюте. Александр, был высоким и смуглым, с темными, добрыми глазами, вокруг которых собирались маленькие морщинки, придавая ему вид дружелюбного медведя. Папа всегда излучал надежность, по крайней мере на меня, и я как будто бы сразу определила, что могу полагаться на его слово данное мне. В тот период моей жизни я была уверенна, что эта лучшая семейная пара, хотя иных примеров у меня не было, но я судила лишь по трепетному отношению к себе, как и любой ребенок.

Картинки в моей памяти сменяются одна за другой подобно черное-белому фильму с субтитрами, где я, в главной роли…

Когда я первый раз увидела дом Димитровых, я была в детском шоке. Я все говорила:

– Этот дом словно кукольный. Только больше, в сто тысяч раз. Папа держа меня на руках смеялся и отвечал:

– Да, Инночка, в сто тысяч раз больше.

Я стеснялась когда вошла в дом, а меня окружило множество людей. Все кто работал в нем, пришли в холл поприветствовать меня, а я поражалась тому, как много у меня теперь родных… Крепко вцепившись в папину руку я все вертела головой из одной стороны в другую пытаясь рассмотреть всех и все одновременно.

Дима подошёл ко мне последним. Он был высоким и взрослым.

– Ну, привет,– пренебрежительно сказал он. Что ожидать от подростка в семнадцать лет? Тем более, он всегда был единственным ребёнком в семье, а тут притащили какую-то оборванку и назвали её сестрой. Он был мне не рад, я знаю это, но, сейчас это уже не важно.

Я стала Димитровой Инной Александровной – таковою остаюсь и по сей день.

Назвать Ольгу мамой я не могла. Возможно это причиняло ей боль, но она никогда не подала даже виду а просто улыбалась мне, называя Пташкой. Это прозвище закрепилось за мной после того, как я парила по дому, залетая в каждую комнату визжа от восторга. К слову, в доме имелось две гостиных, столовая, кухня, библиотека – по совместительству рабочий кабинет папы, музыкальная, две спальни для гостей и одна родительская, комната брата, в которую я не заходила, пока он жил с нами. И, наконец, моя комната – самая лучшая из всех! Солнечная, розовая, с множеством игрушек, большой белой кроватью по центру, и шкафом, наполненным разнообразной одеждой. Каждая спальная комната располагала отдельной ванной. Светлый, просторный дом, который полюбился мне сразу же. Я и до сих пор люблю его, несмотря на то, что он давно опустел… Ну, не будем забегать вперёд.

За очень короткий срок жизнь моя пришла в норму. Меня любили, баловали, воспитывали и я была счастлива. Сразу же отдали меня в частную школу, в которую нас с Димой каждое утро отвозил папин шофер Виктор Петрович. Дима всегда держался особняком. Мы с ним практически не общались. Да и о чем нам было говорить? Он старшеклассник, готовящийся к выпуску, а я первоклашка. Я всегда с любопытством разглядывала его гадая, чем он все время занимается закрывшись у себя в комнате. Но по стечению обстоятельств виделись мы с ним утром в машине по дороге в школу. После занятий, меня тащили в музыкальную школу, или в танцевальную, а когда вечером я наконец возвращалась домой, Дима уже сидел за плотно запертой дверью.

С теплотой в сердце я вспоминаю Ольгу. Она отдавала мне все своё свободное время, выслушивая мои школьные истории, часами просиживая со мной в музыкальном классе где я разучивала ноты и пела. Обнимая меня перед сном, она говорила, что я вырасту очень талантливой и безусловно красавицей.

Также я отчётливо знала, что Дима предпочитает компанию своей матери больше, чем отца. Папа тогда часто пропадал на работе, но на ночную сказку для меня у него всегда находилось время… По прошествии стольких лет, я наконец понимаю причину натянутых отношений между сыном и отцом…

Я быстро освоилась в этой семье. Я знала каждого, кто работал в нашем доме, и все были ко мне добры. Особую любовь, я заслужила у тети Глаши, она работала на кухне и не упускала возможности сунуть мне какую-нибудь сладость. За это я рисовала её портреты, если это можно было назвать вообще рисунком, и дарила их ей по пять штук в неделю. Она, гладя меня по голове, приговаривали о том, какая я умница. Так прошли первые месяцы. В беззаботной, радостной суете протекала моя жизнь, до момента пока не заболела Ольга. Я сначала не понимала, почему она теперь проводит так много времени в постели. Я помню её исхудавшее лицо, и потерянный взгляд. Иногда она приходила в себя и я слышала как она плачет от боли. Люди в белых халатах, именуемые врачами, стали нашими постоянными гостями. Когда мне удавалось пробраться в комнату к моей приёмной маме я тихо пела ей колыбельные, которым она научила меня. Я просила её не болеть, на что она улыбалась и сквозь слёзы обещала поправиться. В доме царила гнетущая атмосфера. Все ходили тихо, говорили шепотом, словно боясь потревожить маму Олю. Папа не читал мне сказок, а все время проводил возле супруги. Дима, вообще делал вид, что не знает о моём существовании… Мне было тоскливо, однако я не знала, что значат серьезные заболевания, и втайне молилась о выздоровлении приемной матери.

В те дни за мной присматривала тётя Глаша. Однажды она приказала мне идти в ванную, но я закатила истерику… До сих пор стыдно. Я кричала, о том, что позволю купать себя только маме Оле, ведь этим всегда занималась лишь она. Я тогда впервые назвала её так. Мама Оля. Теперь я с тоской вспоминаю это время. Нужно было её называть так всегда, потому что она была ко мне добра… Я этого не ценила.

Я отчётливо помню день её смерти.

Трое врачей были около мамы Оли они все совали в неё иглы, а она так тяжело хватала воздух ртом. Папа отвернулся к окну и тихо плакал, мы с Димой стояли в дверях еле дыша. Я помню как схватила его за руку:

– Мама Оля умирает? – спросила я.

Он посмотрел на меня тогда, как будто видел впервые:

– Да, пташка. Это было последнее, что сказал он мне. После мы заговорили с ним спустя десять лет.... Но тогда, я заплакала, а он, взяв меня на руки, унес в мою комнату. Уткнувшись носом ему в плечо я рыдала. Мне было жаль маму Олю. Дима поглаживая меня по спине, ждал, когда же я успокоюсь. Сейчас вспоминая те события, я поражаюсь выдержке своего сводного брата. При нас с отцом он держался спокойно и уравновешенно, теперь, зная его ближе, я понимаю какую боль он таил глубоко в своем сердце. Раньше в его глазах прослеживалась некая надменность, и вот в один момент это исчезло. С виду мне казалось, будто он дает молчаливое согласие на то, что произошло, а я плакала, протестуя против. Конечно, Дима был старше и понимал, что со смертью матери ему остается лишь смириться.

Маме Оле было сорок два когда она умерла. Это была онкология яичников.