Вот дом как дом…не хуже и не лучше остальных… Да мало ли их было в те года – построенных кой-как и наспех, понаехавшими в город батраками, подуставшими батрачить в никуда… В городах была работа, в городах давали землю, чтоб отстроить то, что было уничтожено, разрушено войной… И мои прадеды, прабабки, знавшие не понаслышке, что такое голод, холод, страх – приехали в числе таких же, прочих – многочисленных в те годы, из деревни в город – за работой и за лучшей долей. Сварганили они довольно маленький домишко из дешёвого, простого материала – шлакоблока, потом к нему неоднократно что-то добавлялось, перестраивалось, снова прилеплялось…пока не вышло так, как было уж при мне: две разных половины под одною общей крышей. В моём далёком детстве половину занимали «молодые» – мама с папой, и в довесок я; а во второй жила бабуля Фая, бабушка моя по матери, а также её собственная мать – изношенная, старенькая Пра. Устройство старенького дома было хаотичное. Зато и вдоволь места – незнакомый с помещениями, пришлый человек ни в коем разе не нашёл бы игроков в гляделки или прятки! Чем мы с друзьями часто и охотно забавлялись, легко вручая роль «водящего» пришедшим в гости к нам «квартирным», «необстрелянным» ребятам.
– Эй, Ника! Эля! – чуть не плачет от досады одноклассница, спустя двадцать минут усердной безуспешной беготни, – Ну хватит! Вот куда вы подевались, а?! Давайте, вылезайте!
Мы же, едва сдерживая радостное хрюканье, скрываемся под задней сараюшкой, заперев ход из сеней на внутренний засов. Куда уж нас тут обнаружить! Изнеженным квартирным детям ни за что не проползти сквозь буйную колючую малину, закрывающую дверцу под навесом со двора. Впрочем, если б и нашли – так она уже сто лет закрыта на замок, ключ от которого потерян навсегда! Время от времени мы проползаем сквозь завалы к запертой навечно дверце, и в щёлочки бросаем громкие таинственные звуки:
– У-у-уу! Кха, кха…бррр!!
Тогда нас распрекрасно слышно в доме и в саду! Едва только обрадованный «вода» добегает до предполагаемого места этих жутких завываний, дверка вновь скрывает нас внутри…а мы стихаем, перешёптываясь в сумраке сарая. Всё это происходит летним днём, когда горячий солнечный десант легко сквозит промежду дырок низенькой пристройки. А в сумерки…уже никто из нас не станет проникать сюда без всяческой нужды. Да и какая нам нужда сидеть средь кучи хлама в темноте?! Тогда тут восседает домовой! Частенько к нему в гости забредает поболтать «ихеевский» бабайка. Фамилия ему досталась, разумеется, от дома, где он обитает, как родной:
– Значит, наш бабайка тоже Ихеев, как дедушка?
– Ну конечно, а как же иначе! А наш Кораблёв! Или Холмогоров… наверное, всё-таки Холмогоров, ведь это фамилия бабушки, и её родителей, которые построили дом…
– А сколько живут домовые, Ника?
– Долго, очень долго! Пока стоит тот дом, где они жили, родились.
– А если дом сгорит, или его сломают?
– Тогда бедняжка-домовой умрёт…если его не позовут хозяева в свой новый дом!
– Как интересно…и откуда ты всё это знаешь?
– Из книжек, разумеется!
– Из книжек… ах, как жаль, что я читать-то не умею… книжек, правда, у вас много!
– Да…ничего, я расскажу тебе…ты слушай…
И, в сотый раз соседка Элечка, открыв, как заводная кукла, рот, восторженно внимает моим россказням о жутких и весёлых домовых, о леших и бабайках. О говорящих псах, подмёнышах и феях…оборотнях, в полную луну меняющих свой образ с человечьего на волчий. И об огромных хищных совах с головами диких кошек, уносящих не заснувших вовремя детей из дома прочь – в свои таинственные дупла…если только взрослые не потрудятся запереть как следует окно… Откуда появляются сии замысловатые сюжеты? Толком я не знаю и сама. Читаю много, всё, что попадётся, это точно. По мне – любая абсолютно книга пригодится, каждая достойна, чтоб её хоть разик, но прочли. А дальше отфильтрованные знания роятся в моей странной голове, живут своей особенною жизнью, и стучат, и просятся наружу… Начиная свой очередной рассказ, я совершенно не могу представить – что будет в конце, и далеко ли занесёт меня кривая собственных безудержных фантазий… И, даже в школе, в перемены, на свет божий извлекалась общая заветная тетрадь, и в ней писалось всё, что в голову взбредёт: пасквиль на одноклассников, смешные наставленья, моментальные рисунки, разные заметки «просто так». Оксана с Соней очень часто подбавляли мне сюжетов; и, пока мальчишки бодро разносили в хлам свою вторую обувь, выпуская пар в длиннющих школьных коридорах, а девчонки щебетали обо всякой побрякушечно-прекрасной ерунде, мы втроём сидели рядом, углубившись в заповедные листки:
– Ника, это новое?
– Ага, про нас! Хотите, прочитаю?
– Ну конечно, разумеется, хотим!
– Слушайте тогда…
Вот начало, как всегда звучало: А и Б сидели на трубе.
Пусть А упало, Б пропало… что осталось на трубе?
Там остался только «В»! Это правильный ответ!
«Г» – герои, «Г» – гусары, на трубе им места нет!
И, к тому же, лучшей частью мы являемся из «Г»:
Три девчонки возле печки, при углях и кочерге…
Исключение из правил – нет единственного числа,
Только множественное, мы – навсегда втроём!
Вовсе и не на трубе! Верхом на старой кочерге -
Девочки из Первого «Г»…
Пауза… Повисло напряжённое молчание.
– Это как то…непонятно…
– Почему же нет единственного числа?
– Но интересно, правда! – добрая Софа, как всегда, разряжает обстановку.
– Вот смотрите… А и Б, ну и В тоже – это все классы, кроме нас, Гэшек. Они все, как в известной считалочке, сидят на трубе, то есть обычные. А мы, Гэхи – лучшие! Но мы с вами, все втроём – лучшие из лучших, понимаете? А про множественное число – это сравнение такое, ведь мы вместе навсегда, ведь правда же? Плюс к «Гэ» не подобрать другой нормальной рифмы, кроме кочерги, чтобы смысл нужный был…
– А, теперь понятно! Молодец, Ника!
Разумеется, такое увлеченье не могло не вызвать пристального взгляда нашей РимИванны и острейшей любопытной жажды однокашников, особо разудалых пацанов:
– А это что у вас такое? Дай позырить!
– Ага, счас! Давай иди, куда идёшь!
– Ну, держись! – и вихрем налетев, давай тащить из рук мою чудесную тетрадку.
– Ах ты…вонючий гад! Отдай немедленно!
– И даже не подумаю! Попробуй, отними!
– Смотри – сейчас тебя я так отколошматю! Будешь помнить навсегда, как отбирать чужие вещи!
– Кто?! Ты?! Ой, вот умора! Насмешила, я уже почти боюсь!
Развитие событий происходит и стремительно, и бурно. С коротким воплем я кидаюсь на врага – в одной руке линейка, а вторая в волосы вцепилась на загривке мёртвой хваткой. Неприятель под контролем – взад не вывернуться, руки не согнуть, чтобы схватить меня в тылу…
– Давай, девчонки! Отберите же тетрадь, быстрее!
– Ой, Ника… – в ужасе пищит София, а Оксана, улучив момент, когда мальчишка, взвыв от боли, выпускает уворованную вещь из своих лап, хватает и суёт её в портфель.
– Да Господи! Вы что тут вытворяете, засранцы?! – и РимИванна, открывая дверь, не может лучше выражений подобрать, увидев в своём мирном классе дикую картину: вопя и корчась, распростёрся на полу поверженный Илюша Долгоносов, тщетно колотя руками и ногами; а на нём верхом, надёжно придавив всей массой, восседает Ника Кораблёва – словно кошка, закогтившая добычу; и линейкой лупит что есть силы по затылку. Опустим здесь дальнейшие разборки, ввиду обыкновенности и содержания скучнейших наставлений. Но результат был полностью достигнут – с того дня никто – никто вообще, не смел приблизиться к моим вещам без спросу. А РимИванна, подостыв от шока, потребовала яблоко раздора, чтобы рассмотреть в подробностях, чем мы там развлекаемся, и вынести вердикт. После уроков все пошли в спортзал – маршировать и петь, а мне велели в классе ждать, пока учитель разглядит как следует тетрадку. И я сидела, углубившись в чтение библиотечной книги, в то время как учительница углубилась в изучение моей. Сначала было тихо, лишь страницами шуршали в унисон; а через несколько минут, когда я и забыла думать о своём проступке, увлечённая рассказами Бианки, дыханье тишины вдруг разорвал задушенный смешок…потом ещё один… Я подняла глаза и встретилась со взглядом классной —добрым и смешливо-удивлённым, вовсе даже не сердитым.
– Поди сюда, малыш! Вот эти все стихи – твои?!
– Мои…вам нравится?
– Да, нравится, и очень! У тебя талант! И ты должна его направить в правильное русло, понимаешь?
– Ну…наверно…
– Значит, так! Будешь писать для нашей стенгазеты, обличая недостатки и рассказывая о хорошем…о товарищах своих, о поведении, о праздниках…Начнёшь с себя! Возьми и напиши нам до субботы…предположим так: «Как нужно отношенья выяснять без помощи насилия и драк».
– Хорошо…попробую…
– А тетрадочку ты эту береги, но в школу лучше не носи! Пиши в ней дома…мы договорились?
– Да, договорились.
– Ну, иди, иди. Тебя там уж бабуля заждалась…
Тут следует отметить, что на дислокацию тетрадки этот разговор подействовал довольно мало; и она, неслушная, всё время копошилась в рюкзаке, напоминая о себе прекрасным запахом обложки, отвлекая от уроков, заставляя меня думать – чтоб ещё такого наклепать…
В те годы нам казалось, что уроки – наше тягостное бремя, и мы не знали бытовых проблем как следует, хоть каждый день и сталкивались с ними: нет водопровода, отопление печное, руки и посуду мыть приходиться в тазу, и возить воду из колонки. Такая роскошь, как домашний туалет, вообще считалась за пределами возможного для нас, живущих в Комаровке «домовых». «По полной» доставалось нашим взрослым, мы же были лишь беспечными детьми… Постоянный и тотальный дефицит всего на свете и длиннющие очередищи – можно только удивляться, как родители хоть что-то успевали?! Жизнь в отдельных, «комфортабельных» квартирах много лет была предметом нашей с девочками зависти и постоянных разговоров. Диалог на эту тему начинался так:
– Вот хорошо ж в квартире жить… (тяжелый долгий вздох). Топить не надо, воду не возить, и ванная под боком…
– Ага, а Ленке-то везёт! (одна из наших одноклассниц, наделенная указанными благами).
– Ты представляешь, Соф, она даже на улицу не знает, как сходить! Она боится прямо в туалет идти к нам, только что сама сказала мне.
– Подумаешь, принцесса! Ну и пусть боится, нам-то что??
– А знаешь, Соф, я ей сказала, что у нас в подвале домовой…
– И что она?
– Она сказала, что не очень-то боится домовых, и их на свете не бывает… Тоже мне, всезнайка!
– Это точно! Да и в чем они вообще-то разбираются, квартирные…
Тут мы соображаем, что сочетанье слов «квартирные и домовые» вдруг составляет славненькую шутку: мы, обитающие в доме без удобств – такие же по сути «домовые», как и косматые чудные существа, живущие поблизости от нас…а избалованные слабенькие личности, живущие в больших благоустроенных домах на всём готовом, именно «квартирные»! И я, и Софка начинаем хохотать, как сумасшедшие – нас не остановить, мы валимся на снег и прямо-таки бьёмся в истерическом припадке, умирая со смеху и всхлипывая хором. За этим застает нас моя бабушка – обладатель далеко не столь покладистого нрава, как…ну, скажем, у Оксанкиной старушки. Мы с Софочкой насильно извлекаемся из снега, выслушав ворчанье бабушки по поводу «мокряти» и соплей, а также и угрозы рассказать про всё Абике (дело было во дворе у нас, а между тем предполагалось, что мы всё это время чинно занимаемся уроком). Немедля водворяемся на кухню, мокрое всё стаскивают с нас, и отправляют на просушку возле печки. Засим, пред нами возникают две тарелки – с одинаковой тушёной в молоке картошкой, и кружочком розовой варёной колбасы. И вот мы – нагулявшиеся, мокрые, румяные, и безо всяческих соплей – сидим напротив низкого окна и уплетаем поданное блюдо. Но, правда, при проверке выясняется, что в Софкиной тарелке съедена картошка и не тронута нисколько колбаса, а вот в моей – совсем наоборот! Бабушка моя решает эту сложную проблему быстрым и блестящим совершенно, с точки зрения детей, педагогическим приёмом. Строгим тоном полководца, не видавшего ни разу поражений, она велит нам… поменяться нашими тарелками! Этот гениальный «ход конём» вдруг вызывает у нас новый приступ смеха, теперь переходящего в какое-то придушенное бульканье; но, справившись с собой под пристальным бабулечкиным взглядом, мы общими усилиями справляемся и с содержимым поданных тарелок…А за уроками, которые, к несчастью, никуда от нас не убежали, мы то и дело потихоньку подхахатываем, шёпотом свистя друг другу на ухо заветные слова:
– Квартирные!
– А мы то – домовые!!
И маленькое сонное окошечко напротив моего рабочего стола, со старыми, ободранными ставенками, чуть наискосок глядит на нас, серьёзно отражая в двойных дымчатых глазах (заполненных на зиму толстым слоем ваты) весь тёмный ближний дворик, тень скрипучей яблони, неверный лунный свет, и двух счастливых маленьких девчонок, склонивших свои славные пушистые головки над исписанными тонкими тетрадками…Так вот и прижились у нас эти забавные словечки… Завидуя удобствам обитающих в многоэтажках одноклассников, мы долго-долго называли их презрительно «квартирными». Попозже к ним добавились и «банники», и «ванники». Первые – фольклором предусмотренные жители дворовых наших бань, а вот вторые – нами лично сочинённые «жильцы» удобных ванных комнат в городских благоустроенных квартирах.
– Как думаешь, Оксан, у ванников есть шерсть?
– Зачем им шерсть?! В квартирах-то тепло, они же голые, как пупсы, должны быть!
– Да-а…голенькие пупсики…ха-ха! Смешные голыши…ой, не могу, сейчас умру со смеху! Куда уж им до страшных, волосатых наших банников!
– Да они сами, если вдруг увидят банника, с ума сойдут от страха!
– Сойдут с ума и будут сумасшедшие и голенькие ванники!! Смешают все шампуни, кремы и духи… напьются, и устроят им потоп!!
И тут же, из последнего отдела письменного шкафа извлекается та самая заветная тетрадка с зарисовками, сюжетами и разными стишками; и я быстренько набрасываю ручкой несколько рисунков банников и ванников, увидевших друг друга ненароком, а также и последствия – вот тут пузатый ванник в ужасе закрылся круглым тазом от оскала страшного мохнатого «братишки»…а вот он пьёт из горлышка шампунь… Смешные были зарисовки…жаль, не сохранились – улетели, закружились вместе с листопадом наших детских лет, смешались с прелою, усталою землёй под корявой старой яблоней далёкого, любимого двора…
Про «настоящих» же, «нечистых» домовых ходило среди нас достаточно загадочных легенд, которые рассказывались шёпотом, закрывшись зимним вечером в тепле только натопленных домов:
– А, знаете, что, девочки! Недавно бабушка рассказывала мне, как тёть-Маруся домового с собой в город из деревни позвала… Вы слышали об этом?
Подружки смотрят широко раскрытыми глазами: в глубине Оксанкиных лукавых тёмных вишен пляшет огонёк зажженной нами на столе свечи, и взгляд её мне кажется насмешливым и дерзким. Софины бездонно-синие озёра в полутьме закрыло дымкой, они выглядят стальными… безоговорочно-доверчиво внимают каждому придуманному слову, и ледяная гладь туманится вдруг подступившим первобытным страхом… Итак, мой занавес открыт, и зрители готовы, начинается спектакль!
– Так вот, – я ещё ниже беру тон, – Тот домовой за печкой у них жил…ну – как обычно…а ночами вылезал и пил из блюдца молоко. А если вдруг забудут молока-то ему вечером налить – то жди беды! Нахулиганит, разобьёт горшки, рассыплет крупы и муку…и воду приготовленную выльет… А может, и ещё чего похуже! Но, в основном, они не забывали домового покормить, и за это он не трогал ничего, а только по хозяйству помогал.
– Как помогал? – вдруг деловито-недоверчиво осведомляется Оксана.
– А вот как: мусор подметал, щепил лучинами дрова, и тесту за ночь опуститься не давал, чтобы утром напекли отменных пирогов…ну, или там, блинов…Так жили они долго, душа в душу, много лет. Но никогда он не показывался им. А стали в город собираться, чтобы уезжать – тётя Маруся ночью встала, и затеплила свечу…по виду прямо как у нас, такую же совсем! Но свечка эта была очень непростая…
– А какая?!
– Узнаете попозже! – делаю свирепое лицо – мол, не перебивай рассказчика! И убедительно машу рукой по направлению горящей на столе свечи.
И пламя враз послушно наклоняется, трещит, рождает на стене ползущую загадочную тень… Девчонки ёжатся, и, озираясь, зябко кутаются в старенький, колючей клеткой вымощенный плед, лежащий рядышком, как реквизит для зимних посиделок. А я использую минутку, чтоб построить свои мысли по порядку – ведь все мои рассказы есть экспромт чистой воды!
– И вот, при свете этой свечки, тёть-Маруся увидала…будто волосатый буренький клубок скатился из корзинки и лежит себе у печки… Присмотрелась – а клубок-то вовсе не из пряжи, а живой! Как будто дышит, и тихонечко ворчит… Едва она уразумела это, как он стал расти, расти, и вырос уж размером больше кошки…у неё внутри всё аж похолодело… А большенький клубочек вдруг тихо-оонько повернулся половиной тела своего… ну, знаете, как совы – что умеют голову крутить вокруг себя…и смотрит на неё такими же огромными, янтарными глазами… и светятся глазищи в темноте… Ну, а тёть-Маруся не из робкого десяточка была, она поближе подошла, потом ещё поближе, и ещё, а…
Софочка испуганно вздрагивает, услыхав какой-то дальний скрип… Но я, не дав ни шанса вставить реплику подругам, быстро говорю:
– А он ка-а-ак прыг!!! Да и шмыгнёт под лавку! И сидит там тихо-тихо…Тёть-Маруся тут ему и говорит:
– Хозяин домовой, пойдём скорей со мной!
Мы тут жили – не тужили, но пора нам уходить.
И с тобой всегда дружили, будешь снова с нами жить!
– Уф! – выпалив скороговоркой, я перевожу дыхание… Воспользовавшись наступившей паузой, Оксанка заинтересованно спрашивает:
– А откуда она знала, что вот так всё нужно говорить?
– Ей соседка старенькая объяснила.
– А соседка откуда знала? – в настойчивости Окси не откажешь!
– Тут самое интересное! Помните, я сказала, что свечка у тёть-Маруси была не простая?
– Помним…
– Ну да!
– Даже и не свечка, а огарочек от свечки-то на самом деле был… Когда-то, много лет назад, эту свечу дала соседке тёть-Марусиной одна старуха… – совершенно понижая голос, сообщаю я, – Жила она у них в деревне, на краю, у леса на опушке…и молва ходила, что старуха эта…самая что ни на есть проверенная…ведьма!
– Ах! – не выдерживает Софочка, и жмурится от страха.
– И в своей избушке она – старая, косматая, седая, и с огромным носом – варила зелья разные, сушила травы… по окрестностям лягушек собирала и летучих новорожденных мышей. И ещё пауков всяких.
– Зачем? – в ужасе пищит Софочка.
– Как зачем? Зелья разные как раз из них варила – приворотные, отворотные, лечебные и не очень… Все ведьмы так делают, ты что, не знала? Тёмной, безлунной ночью, когда все вокруг спят, она кипятила огромный котёл, бросала туда мышей, ящериц, пауков…
– А про ящериц ты не говорила, – замечает внимательная Оксана.
– Ну конечно, и ящериц – разве я не сказала? Может, и ещё чего! Мало ли что ведьмы собирают…Так вот…и у неё было три чёрных – чёрных, преогромнейших кота! Злющие, глаза как золотые блюдца! Охраняли домик ведьмы лучше всяческих собак. Но, как-то раз, один из них пропал…
– А домовой? – Оксанка не даёт моей сюжетной линии уехать в дальние запутанные дебри.
– Домовой…он ей потом спать не давал недели две…
– Кому, ведьме?
О проекте
О подписке
Другие проекты