Глава 1

Элла открыла глаза и запомнила всё, что видела. Она медленно перевела взгляд со старого фикуса на натяжной потолок, в котором сама отражалась, потом на стены с заказанными у одной известной питерской художницы копиями голландских картин и только тогда осознала, что это был всего лишь её сон.

Элла решила снять эту мрачную квартиру со свежим новомодным ремонтом и старым фикусом на окне год назад, чтобы в очередной раз устроить личную жизнь. То, что её попытка вновь не удалась, она отчётливо осознала именно сегодня, когда рассматривала жилки на листьях фикуса с красивым названием «Бенедикт». И именно сегодня приняла решение изменить свою жизнь. Она быстро собрала чемоданы и оставила за дверью всё, что так раздражало её.

«Почему именно мне повезло жить в это время постоянных перемен, – размышляла она, ожидая такси. – Вокруг всё так быстро меняется, что я просто не успеваю приспособиться. Сначала этот злостный коронавирус, неизвестно откуда явившийся и изменивший жизнь всего человечества, а также всемирный ажиотаж вокруг него. Теперь эта вечная война умов, миров, устоев, которую никто не ждал и не желал и которая тянется уже неприлично долго. У меня и без всего этого ничего не складывается! А тут нужно всё время думать и что-то решать. Непонятно, как вообще жить в таких условиях! Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. – Почему-то вспомнилась крылатая фраза, и Элла произнесла её вслух на латинском: – Tempora mutantur et nos mutamur in illis. – Убедившись, что память не подвела её, продолжила размышлять: – Не новый ли это исторический виток??? Или только мой собственный? Или и то, и другое?»

Автомобиль серого цвета мчал по серому зимнему шоссе и возвращал её в прошлое, туда, где прошло детство, наполненное интересными людьми и их тайнами. Водитель что-то тихо напевал на своём таджикском, но она не слушала его. Она ждала встречи со старым домом, который достался ей, как единственной наследнице, от бабушки. Всю дорогу её не покидала тревога. Не приводящая в дрожь, но щемящая в груди. Тоскливая какая-то, потому что вдруг стало очень жалко себя и захотелось плакать.

«Я так давно у тебя не была. Как ты встретишь меня, предательницу, бросившую тебя?» – она, сама не осознавая, мысленно обращалась то ли к дому, то ли к Виолетте, то ли ещё к кому-то.

***

Эллой её назвала бабушка. Вернее, Элеонорой.

Всем трём внучкам Виолетта дала редкие и красивые имена. «Мои потомки должны быть особенными», – решила она, когда девочек и в зачатке ещё не было.

Как-то раз во время генеральной уборки, которая никогда не заканчивалась по причине большого количества комнат и которая входила в непременные обязанности Эллы, когда та стала подростком, на верхней полке бабушкиной библиотеки среди пыльных книг обнаружился старый фолиант в потёртом кожаном переплёте замшелого цвета. Книга закрывалась на маленький медный замочек, и только желанием открыть его она привлекла внимание Элеоноры. Как оказалось, в старинной рукописи были собраны все известные и малоизвестные имена, объяснялось их значение, а также влияние на человеческие судьбы. Тогда Элла обнаружила обведённые красными чернилами три имени, которыми бабушка Виолетта наградила её и двух старших сестёр, – Регина, Ариадна и Элеонора.

По выходным, традиционно проводимым на даче, Элла, улучив момент, когда бабушка заговаривала с матерью, и зная, что это, скорее всего, надолго, неслышно забиралась на второй этаж. Она открывала книгу, которую с тех пор, как её обнаружила, считала своей собственностью, а потому прятала в укромном месте на чердаке, и вчитывалась в подчас непонятные трактовки. Это были сложные объяснения связи имён с планетами. Они погружали её в тайны Мироздания. Девочка отправлялась в звёздное путешествие, теряя ощущение времени, а когда возвращалась в реальность, обнаруживала, что в окна библиотеки светит солнце следующего дня. Тогда Элла, а именно так, а не иначе, называла её бабушка, выходила на маленький балкончик, на котором умещалось лишь небольшое плетёное креслице, со временем принявшее форму тела Виолетты, плотно закрывала деревянные скрипучие ставни и, возвратившись, ложилась, свернувшись калачиком, на маленькую, обтянутую гобеленом кушетку в стиле борокко. Мать не беспокоила Эллу: с некоторых пор бабушка строго-настрого запретила ей вторгаться в личное пространство внучки, оберегая его, словно орлица гнездо с птенцом, и та беспрекословно подчинилась, не смея перечить властной женщине. В такие дни Элла спускалась со второго этажа только к ужину.

Все летние каникулы Элеонора проводила на даче с бабушкой. Мать наведывалась редко и приезжала в основном на выходные. Только иногда, если дочь сообщала по телефону, что у прародительницы был очередной гипертонический приступ, нежданно появлялась среди недели. Она привозила лекарства, продукты, свежие газеты, пару бутылок дорогого вина и сигареты «Sobranie» специально для Виолетты. Никакие её уговоры и увещевания о вреде курения и спиртного на бабушку не действовали. И программу «Здоровье», которая в те времена кое-что о здоровье рассказывала в отличие от нынешних телепередач, она принципиально не смотрела.

Виолетта никогда не вела здоровый образ жизни. Спала до самого обеда, ела нездоровую пищу в виде всевозможных копчёностей и солений, курила и выпивала. Она любила повторять о том, что «кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт», и этим доводила дочь до бешенства. Она любила жизнь во всех её проявлениях, и Элла могла только догадываться, какой её любимая бабуля была в молодости. Она и сейчас могла дать фору любому.

У Виолетты было много приятелей и подружек, которые постоянно наведывались к ней к обеду или приглашали к себе. Так они и курсировали по огромному посёлку Сиверский, возникшему ещё в 1857 году с открытием железнодорожной станции и расположенному в полутора часах езды от северной столицы. А с конца девятнадцатого века посёлок стал большим дачным массивом с историей. Иногда жители Сиверского изменяли привычные траектории движения, выезжая за его пределы, и этим занимали себя и не давали скучать другим, долго рассказывая потом о театрах или музеях, в которых довелось побывать. Но в основном говорили о врачах, диагнозах и лекарствах, рыночных ценах и городских сплетнях.

Кроме приятельских обедов у Виолетты были свои ритуалы.

Каждую первую среду месяца, независимо от времени года и погоды, ровно в восемь часов вечера (Элла не раз сверяла часы) за круглым столом, стоящим в центре большой дачной гостиной, выходившей на веранду, у Виолетты собиралась интересная и необычная во всех отношениях компания.

Это была их традиция – собираться раз в месяц именно этим составом. Когда она возникла, никто уже толком не помнил, и поэтому все принимали её как данность, не смея нарушать установленный порядок.

Элла с нетерпением ждала этих посиделок. Все зимние собрания проходили без неё, о чём она жалела и не раз просила мать отправить её к бабушке хотя бы на выходные. Она скучала и, можно сказать, страдала физически без своей ба, так как была связана с ней невидимой нитью. Зато летом навёрстывала упущенное. Летом она становилась свидетельницей, по меньшей мере, классического театрального действа и его воплощения не на какой-нибудь сцене, а в реальной жизни. Ей было интересно всё: разговоры, которые велись во время ужина; блюда, которые заказывались из ресторана специально по этому случаю; игра в покер и подкидного. Но особенно она любила наблюдать сеансы спиритизма, постоянными участниками которых были три модные старушенции, считая её бабушку, и трое импозантных дедков. Им, если сложить возраст каждого, было, по представлениям Эллы, половина тысячелетия, не меньше. Тогда она ещё не знала, что молодыми старшее поколение воспринимается гораздо старше. И чем взрослее становится молодая поросль, тем моложе становятся и старики.

– Ну-с, господа, приступим, если вы не против! – потирая руки, начинал Феликс Константинович. Голос его был мелодичным, хотя и низким. Такой баритональный тенор. Феликсом он вовсе не был. Звали его Фёдором, но он предпочитал, чтобы все обращались к нему именно так, а не иначе. Это, по его мнению, придавало ему таинственности, которую он сохранял, работая большую часть жизни подпольно. – С чего начнём? – Он каждый раз задавал один и тот же вопрос, заранее зная на него ответ.

Не дожидаясь, что скажут присутствующие, он брал в руки бутылку припасённого для этого случая вина, рассматривал этикетку через старинное позолоченное пенсне, сохранившееся неизвестно с каких времен и вероятно принадлежавшее не простому смертному. В прошлом Феликс был классным ювелиром и знал толк в дорогих вещах. На самом деле он работал на часовом заводе мастером по обработке камней, но, оставаясь в душе художником и предпринимателем одновременно, использовал данные природой таланты и организовал своё собственное ювелирное предприятие. Жил он всегда один, семьёй не обзавёлся. На дому принимал только избранных и стократно проверенных. С возрастом он не утратил былой стати и красоты, как не утратил и интереса к украшениям. Аккуратная с редкой проседью бородка не делала его старше, а наоборот, придавала удивительного шарма, который отмечали окружающие. Когда он шёл по улочкам, заросшим кустарником, напевая себе под нос незамысловатую песенку, все без исключения поворачивали головы, чтобы проводить его восхищённым взглядом. Когда говорил, слушали, затаив дыхание, не перебивая и впитывая каждое слово. Его костюм был идеален. На галстуке красовалась неизменная булавка с бриллиантами, а средний палец левой руки украшал перстень с крупным аквамарином. Феликс любил оттенки синего, и в его гардеробе превалировали эти тона. Трость, которую он носил для солидности, была настоящим произведением искусства. Её сделали для него на заказ из привезённой с Дальнего Востока особого свойства древесины. Трость украшала голова гепарда.

Виолетта не просто уважала Феликса, она его боготворила. Элла подозревала, что у этих двоих когда-то был роман, который так и не закончился. Феликс позволял при всех поцеловать Виолетту в щёку, а она в свою очередь могла нежно погладить его по начисто выбритой щеке, откровенно любуясь им. У него были почти идеальные черты лица, прямой нос и тонкие губы. Серо-голубые глаза хотя и побледнели с годами, но оставались живыми. Морщины не портили его. Седина украшала.

Первое слово за столом всегда говорил именно Феликс. Так решила Виолетта, и это стало законом, который никто никогда не нарушал.

Он, изучив этикетку, произносил замысловатое название французской или итальянской фирмы-производителя, со знанием дела откупоривал бутылку и разливал напиток по фужерам. Лёгкий винный аромат, смешанный с медовым, шоколадным и мятным дымом «Sobranie», наполнял комнату: дамы всегда курили за столом, это не возбранялось.

– Ну-с, господа, рад, что мы все живы и здоровы! Предлагаю за это выпить!

Феликс на глаз оценивал качество напитка по следу, оставленному на стеклянной поверхности, и одобрительно кивал. Это было знаком, что можно приступать к питию. Все шестеро явно смаковали и наслаждались моментом. Им без слов было хорошо и уютно за этим столом под старинным абажуром.