Оно кажется инфернальным, одновременно страшным и прекрасным. Безобразная красота отпечатана на каждой черточке: на высоких скулах, на смоляных изогнутых бровях, на прямом носу, на волевом подбородке, на четко очерченной линии челюсти… Темные длинные пряди выбиваются из собранных волос и падают на плечи, оттеняя щеки и придавая облику еще больше хтонического очарования. Рот незнакомца вымазан кровью, капли которой срываются с губ. Он выглядит диким и опасным хищником из мрачной чащобы, случайно забредшим в человеческую обитель.

Однако больше всего пугают глаза. Алые, они сияют во тьме.

Предки милостивые! Кто он? Что он такое?

— Тебя тут быть не должно, — звучит его чувственный низкий голос, обволакивая хрипотцой, соединяющейся с вибрацией магии. — Моя плюшевая игрушка выпотрошена, она уже не так забавна…

Фраза вынуждает снова опустить взгляд к изувеченному мертвецу. Он и правда странно похож на игрушечного медведя, которому разорвали живот по шву. Вот только вместо синтепона снаружи оказались человеческие органы.

От их вида меня мутит, и тошнота подкатывает к горлу. Ее резкий привкус отрезвляет, побуждая сдвинуться с места. Одеревеневшее от шока тело едва подчиняется, но подошвы кроссовок все же шаркают по асфальту.

— Может, такая куколка, как ты, станет хорошей заменой?

Мужчина плавно поднимается, словно вырастая из земли огромной тенью с широкими плечами. Я медленно отступаю, следя за движениями маньяка. Тот ухмыляется и слизывает кровь со своих полных губ. На его языке что-то на мгновение сверкает, а затем он опускает маску.

— Беги, Куколка. Пока можешь бежать, беги.

Это звучит как добрый совет, но от этих слов внутри все холодеет. Я резко разворачиваюсь и срываюсь с места. Меня подгоняет ужас и свист убийцы, разносящийся позади.

Наконец я скрываюсь в доме и связываюсь по нусфону с полицией, а затем вжимаюсь в опаленную стену, надеясь остаться незамеченной.

— Мы играем в прятки, Куколка?

Когда вновь слышится свист, мои колени дрожат. Этот звук сводит с ума. Он проникает под кожу, покалывая и вызывая новую волну паники. Что теперь? Молиться предкам в надежде, что они договорятся с судьбой и отведут опасность? Или попробовать вылезти через окно?

Хрупкие половицы потрескивают от каждого шага маньяка. Аромат крови и леса наполняет воздух, а на стене комнаты рядом замирает тень. Она походит на зловещий силуэт ворона, готового растерзать острым клювом плоть жертвы.

Похоже, тетя была права…

Ворон.

Свист снова рассыпается в пространстве. Он звучит все ближе и ближе.

Морок! Глаза щиплет от слез отчаяния, а подбородок дрожит. Неужели я так погибну? Пальцы сжимают осколок слишком сильно, и края прорезают ладонь, но отпускать нельзя. Располосованные руки — малая плата за шанс выжить.

— Ох! Неужели моя куколка ранена?

Я почти задыхаюсь, меня трясет так сильно, что приходится стиснуть челюсть, лишь бы не застучали зубы. Кровь тонкими струйками стекает по стеклу к самому острию. Резкий хлопок справа вынуждает среагировать и выставить осколок перед собой. Однако едва моя голова поворачивается в направлении звука, как на периферии зрения появляется движение. Большая рука, затянутая в черную перчатку, перехватывает мое запястье. Вороний череп возникает слева, из-под него слышится глухое хмыканье.

— А вот и ты…

Паника накрывает с головой. Я пытаюсь высвободиться, но ничего не выходит…

— Ш-ш-ш… — Убийца тянется ко мне. Он подцепляет рыжий локон, заправляя его за ухо. — Твоя кровь пахнет так…

Карминовые глаза будто пульсируют, то становясь тусклее, то разгораясь ярче. Маньяк склоняется, снова поднимая маску. Во мраке лицо его плохо видно, но это не мешает заметить, как окровавленный рот распахивается, и длинный язык скользит между губ. Два металлических шарика пирсинга отражают красное свечение.

Что он делает? Убийца кажется полным психом. Абсолютно ненормальным. Не только потому, что расправился с кем-то, но и потому, что воспринимает людей, как игрушек. Сломалась одна, он находит другую.

Его язык касается осколка.

Мать его! Он слизывает кровь! Мою гребаную кровь!

— О да! Какая же ты вкусная… — стонет маньяк.

Его голос вызывает мурашки. Плохие мурашки. Они ползут по коже, как насекомые. Меня потряхивает от ужаса, когда я понимаю, что этот урод наслаждается вкусом крови. Предки! А что, если убийца любит не только кровь, но и плоть? Перед глазами встает картина, которую мне не повезло увидеть: чужие окровавленные потроха, вываленные наружу…

Даже мысль об этом вызывает тошноту. Она подкатывает к горлу, оставляя мерзкий привкус, а я едва способна дышать. Тело снова застывает в невидимых оковах. Я не шевелюсь даже тогда, когда маньяк вырывает осколок стекла, оставляя глубокие порезы на моей ладони. Он держит ее перед своим лицом, а кровь стекает вниз, заливая рукава водолазки и кардигана.

Убийца сглатывает. Облизывается так, будто видит проклятый десерт, от которого текут слюнки, а не струящуюся свежую кровь! Я уже не удивляюсь, когда маньяк припадает к ране, прижимаясь губами к ее краям и жадно посасывая. Этот морочий выродок поскуливает от удовольствия, когда сглатывает наполняющую его рот алую жидкость…

Металлический запах такой сильный, что я чувствую его вкус на языке… Если, конечно, не прокусила его. Внутри только ледяной страх, но я изо всех сил стараюсь найти где-то обжигающую злость. Она есть. Должна быть. Ее подпитывает раздражение на саму себя, что нет новых попыток высвободиться, а лишь оцепенение.

«Шевелись! Сделай что-то!» — кричу я в мыслях. «Ты сдохнешь, если не сбежишь!» — продолжаются уговоры.

Сейчас.

Пока он занят.

НУ ЖЕ!

Я делаю глубокий вдох и медленно поднимаю ногу. Осторожно, чтобы Ворон не заметил. Впрочем, едва ли он сейчас способен отвлечься от лакомства. Замах небольшой, но его хватает с лихвой. Мое колено ударяет прямо в промежность убийцы. Лучшая награда — вой, который вырывается из его глотки от боли. Маньяк ослабляет хватку всего на мгновение, но этого достаточно.

Резко присев, я с силой вырываю свою руку и несусь прочь так, будто пытаюсь заработать золотую медаль на соревнованиях. Я подлетаю к окну, в котором нет уже ни стекла, ни даже рамы. Мне удается почти вывалиться наружу. Лодыжка ноет после неудачного приземления, но сейчас не до нее. На кону жизнь! Я вскакиваю, игнорируя пульсацию в раненой ладони. Адреналин помогает выбросить все из головы и бежать.

Бежать!

Можно ли сбежать от смерти? Я не имею ни малейшего представления, но сдаваться не собираюсь. Нужно спастись. Нужно оказаться подальше. И кроссовки снова стучат по асфальту, заставляя радоваться тому, что мне не взбрело в голову напялить каблуки. Я мчусь к лестнице и начинаю спускаться в ужасе от неровности ступенек, их высоты и своего поступка…

«Я ударила его! Что он сделает со мной теперь, если поймает?» — маячит трусливая мысль. Страх густеет в жилах, пытаясь остановить.

Позади раздается свист.

Знакомая тягучая унылая мелодия. Она мешает думать, мешает дышать, мешает шевелиться. Свист рассекает воздух как хлыст.

Паника охватывает всего на миг, подвернутая нога запинается, и я взвизгиваю, рефлекторно выставляя руки вперед. Первой хрустит (вроде бы) левая. Я падаю и кубарем качусь вниз, но вместо жизни перед глазами проносятся воображаемые заголовки газет.

«Девушка погибла от рук маньяка» — звучит трагично, жутко и захватывающе. «Девушка погибла, упав с лестницы» — несусветная глупость! Однако иррациональную обиду от нелепости смерти выбивает каждый новый удар. Уши заполняются хрустящими и чавкающими звуками, спину прорезает острая невыносимая боль. Мне хочется кричать, но сил на это нет. Голова налетает на край последней ступеньки, и сознание отключается.

Испуганная и буквально разбитая, я прихожу в себя, уже лежа на асфальте. Вокруг мутное темное пространство, вдали яростно воет сирена, а передо мной две алых точки — глаза. Лицо Ворона смазано, я едва могу разглядеть его.

— Кукла сломана… — раздается каркающий голос, будто это говорит настоящий ворон.

Кажется, он произносит что-то еще, но боль настолько велика, что я задыхаюсь, снова пропадая в бесконечной темноте…

***

Я не сразу понимаю, где очнулась. Тело едва слушается, и даже когда веки поднимаются, тьма продолжает обнимать со всех сторон. Единственное, что позволяет осознать реальность — больничный запах антисептиков, бинтов и лекарств.

— Мия! Девочка моя! — вскрикивает тетя. А это явно она.

Ее теплые руки касаются щек, лба, на который приземляется пара влажных капель. Хильде плачет…

— Все в порядке, — кое-как бормочу я, чтобы успокоить ее, хотя и сама не знаю правды.

Всепоглощающая боль уже не терзает меня, но что-то не так. Помимо того, что все мышцы и кости ноют после исцеления, что-то не так. Я пытаюсь подвигать пальцами на ногах, и те подчиняются, хотя и кажутся ватными. Что ж, похоже, позвоночник не сломан или был сломан, но не критично для магии… Ее остаточный эффект наполняет тело назойливой вибрацией под кожей. Я узнаю ее, потому что в юности ломала ногу, и тогда перелом исцеляли магией. Ощущения идентичны, только теперь расползлись по каждой клеточке организма.

— Я так испугалась, милая! — восклицает Хильде с надрывом. — Я пыталась связаться, но нусфон взял полицейский… А потом тебя привезли в нашу больницу… Предки милостивые! На тебе живого места не было! Но целители срастили кости, восстановление проходит хорошо.

Я одобрительно мычу. Мне не удается во мраке разглядеть тетю, хотя совсем несложно уловить ее цветочные духи или почувствовать поцелуй в лоб.

— Сколько я… спала?

— Два дня. Всего два, Мия…

— Сейчас ночь?

— Что? Нет. Почти полдень, — растерянно говорит Хильде.

Я точно знаю, что веки движутся при моргании, и могу поклясться всеми предками, что сейчас мои глаза открыты.

— Хильде… — хрипло шепчу я, нащупывая мягкую руку и сжимая ее. — Хильде, я не вижу… Совсем ничего не вижу!

Слезы наполняют глаза, они скатываются к ушам, а ужас облепляет разум, пуская свой яд по венам.

— Все хорошо, все хорошо, моя девочка, — теперь тетя успокаивает меня, поглаживая мое предплечье. — Это временно, это пройдет…

Я судорожно всхлипываю, но кое-как киваю, стискивая пальцы Хильде. Она повторяет движение перед тем, как отстраниться.

— Подожди меня, ладно? Скоро вернусь, Мия.

Я нервно сглатываю, когда больше не ощущаю знакомого тепла, и стараюсь выровнять дыхание и не реветь. Спаслась от маньяка, спасусь и от слепоты.

Дверь хлопает, впуская мужской голос:

— …побочного эффекта — исключено! Ты же следишь за больными и лучше меня знаешь это, Хильде.

Вместо ответа тетя представляет:

— Мия, это целитель, доктор Штрауд.

От него пахнет больницей и древесно-ментоловым лосьоном после бритья.

— З-здравствуйте…

— Госпожа Силдж…

— Можно просто Мия, — поправляю я.

— Мия… Пожалуйста, попытайтесь расслабиться, я осмотрю вас с помощью магии, возможно покалывание.

Я терпеливо жду, пока целитель производит какие-то манипуляции. Кожу пощипывает, когда магия проникает внутрь. Штрауд молчит. Он молчит даже тогда, когда убирает руки. Я почти уверена, что в тот момент он и тетя понимающе переглянулись.

— Это точно? — едва слышно произнесла та.

— Вероятно, целители-хирурги были так увлечены ее ранами и переломом позвоночника, что не заметили… Мне жаль, Хильде…

— Что? Что такое? — Мой голос срывается.

— Потеря зрения вследствие травмы головы. Подобное случается, — продолжает целитель.

— Вылечи ее! Магия может вернуть зрение!

— Это было бы возможно раньше, хотя бы двенадцать часов назад, но теперь… Теперь нам нужно проводить лечение традиционными методами и постепенно.

— Я теперь ничего не буду видеть? Совсем? — немного истерично уточняю я.

— В конце концов, если не получится, — Штрауд явно решает игнорировать меня, — всегда можно воссоздать глаза магией…

— Это не лучшее решение! Ты же целитель, Викар, сам знаешь!

— Прости, Хильде, но сейчас это все, что можно сд…

— Я СЛЕПАЯ? — вскрикиваю я, не выдерживая.

Тишина повисает в палате, но в ней все равно слышится утвердительный ответ.