Глава

Об авторе

Иосиф Антонович Циммерманн – писатель, работающий на стыке документальной прозы, семейной хроники и литературного свидетельства. В центре его внимания – судьба человека в переломные исторические моменты, автобиографическая память, история малых мест и нравственный выбор персонажей.

Его проза сдержанна и кинематографична, основана на живых деталях и личном опыте, но выходит за пределы частной истории, становясь разговором о времени и ответственности перед обществом.

Очерки Иосифа Циммерманна объединены общим замыслом – монументальным произведением о родине, о земле и людях совхоза «Пролетарский», создаваемым под общим названием «Илек помнит всё».

«На карусели сломанной эпохи» станет завершающей частью этого цикла…

Предисловие

Наверное, ни один век прежде не породил такого безжалостного смешения человеческих судеб, какое выпало двадцатому. Время сорвалось с привычной оси и закружилось, как бешеная карусель, не давая удержаться – ни сильному, ни слабому. Вихри двух мировых войн, социалистической революции, рождение и распад советского государства подхватывали людей, ломали их привычный ход жизни, метали из одной крайности в другую, словно щепки в мутном омуте.

Эпоха радикально перекроила само основание человеческого существования: собственность, социальный статус, веру, язык, память, представление о добре и зле. Людей стремительно вырывали из прежних ролей и насильно помещали в новые – крестьянин становился рабочим, офицер – «врагом народа», сын – доносчиком, сосед – раскулаченным и ссыльным.

В этом времени нельзя было просто жить – в нем приходилось выживать, приспосабливаться, угадывать, молчать или говорить не своим голосом. Прошлое становилось опасным, память – подозрительной, родство – обузой. Человек учился ходить по тонкому льду меняющихся обстоятельств, не зная, выдержит ли следующий шаг. И именно на этой осатанелой карусели сломанного века рождались истории, в которых частная жизнь оказывалась не менее трагичной и значимой, чем сама История с большой буквы.

Коваль

Немецкий дорф, аккуратный и тихий, как игрушечный, жил своей выверенной, почти показательной жизнью. Прямые улочки сходились к площади, где по воскресеньям звонили колокола кирхи – негромко, уверенно, как будто мир вокруг был раз и навсегда устроен правильно. За низкими заборами тянулись ухоженные сады, аккуратно подрезанные, без лишней ветки, без сорной травы. Поля за околицей лежали ровными полосами, посевы – как по линейке. Даже воздух казался здесь иным – чистым, словно просеянный сквозь мелкое сито. Люди ходили степенно, дети смеялись задорно, и окна домов смотрели в мир без опаски.

И только если отойти чуть в сторону, за последние дома, этот мир внезапно обрывался…

Глядя за колючее ограждение, он думал не о свободе – о дороге. Она была там же, за проволокой. И уходила в сторону, к тем самым улицам немецкого поселения, по которым люди шли, не считая шагов. Его звали Семен Иванович Коваль. Он родился первого мая тысяча девятьсот двадцатого года в Казахстане, на станции Тамды, куда его семью занесло из Полтавы еще во времена столыпинских переселений. Дед его был цыганом. Семья жила на берегу реки, при собственной кузне.

В начале войны солдат разделил судьбу сотен тысяч красноармейцев, оказавшихся в немецком плену из-за растерянности, плохой организации и ошибок командования. Когда Германия капитулировала и лагерь «освободили» свои, свобода оказалась словом неточным: все те же бараки, те же вышки, та же проволока – только таблички стали другими, и охранники говорили уже на родном языке. Немецкий концентрационный лагерь просто получил новое название – советский фильтрационный. Быть в плену считалось преступлением, и потому война для Семена Ивановича не закончилась ни в мае сорок пятого, ни в день освобождения, ни в день, когда над лагерем сменили флаг…

справа Коваль Семен Иванович

Селиванова

В редкие минуты передышки девушка с жадным, почти детским восторгом смотрела в окно движущегося состава. За стеклом проплывала Германия – аккуратная, выверенная, будто собранная терпеливой мастерской рукой. Небольшие поселения с ровными улочками, домики с красными черепичными крышами, ухоженные сады, поля, разбитые на строгие квадраты. На станциях и на улицах стояли водяные колонки – и из них без всякого особого труда, словно по мановению волшебной палочки, текла чистая вода.

Всякий раз, глядя на все это, она невольно вспоминала отчий край. Где даже зимой стирали белье в реке, ломая лед или заходя по колено в холодную воду. Как ту же воду носили для питья – в ведрах, на коромыслах. Как полы в хатах выравнивали глиной, смешанной с коровьим навозом, и это считалось нормой, единственным возможным укладом. Сравнение приходило само собой и не требовало слов.

Вера Леонтьевна родилась первого января тысяча девятьсот двадцать пятого года – вероятно, где-то под Львовом. В старом, выцветшем свидетельстве с расплывшейся печатью уже невозможно разобрать точное место рождения. Сама она считала, что родом из Винницкой области. Мать, Кристина Андреевна, была полькой. Отец – Селиванов Леонтий Иванович. Детство у Веры было тяжелым. Мать умерла, когда ей было всего семь лет. Отец, оставшись один, во Львове отдал девочку «на работу к полякам» – в семью военных врачей. С их помощью Вера окончила три класса школы и выучилась на повара.

Вместе с хозяевами она ушла на фронт – воевать с фашистами. Они попали на «летучку» – санитарный поезд, который собирал раненых и увозил их в тыл. Состав курсировал без конца и без счета, и вместе с ним ехала и она. Стирала бинты, кипятила их, перевязывала раны, поила, поддерживала, хоронила. Вся ее война прошла на колесах – среди крови, усталости и чужой боли.

Об этом она рассказывала редко и неохотно. Чаще всего отмахивалась:

– Да что там… я только бинты стирала.

Но за этими словами стояли тысячи спасенных жизней, бессонные ночи, холодные вагоны и дорога, которая вела от станции к станции…

начало семьи Веры и Семена Коваль

Они столкнулись в узком госпитальном коридоре – почти буквально. Пол еще не успел высохнуть после утренней уборки. Вера только что выжала тряпку и, наклонившись, проводила ею вдоль стены, когда за спиной послышались торопливые шаги. Семен шел быстро, задумавшись, и не заметил ни предупреждающего ведра, ни блеска воды под ногами.

Он поскользнулся неловко, резко, будто пол внезапно ушел из-под него. Ударился плечом о стену, выругался сквозь зубы и на мгновение потерял дыхание – и вместе с ним мысль о том, зачем вообще сюда шел.

Вера обернулась. Подхватила его и усадила на скамью у входа в ближайшую палату. Молодой мужчина едва сдерживал стон, прижимая руку к плечу. Она молча расстегнула гимнастерку и осторожно, наполовину сняв ее, осмотрела плечо – нет ли вывиха или перелома. И только потом сказала:

– Ничего… ушиб. Посидите.

Он сидел, глядя на ее руки – уверенные, привычные к чужой боли, – и вдруг понял, что все остальное вокруг стало неважным. Коридор, война, дорога, усталость – все отступило куда-то в сторону.

Она сходила за водой, принесла влажную тряпку, велела приложить к плечу. Потом вернулась еще раз – проверить, не усилилась ли боль, удобно ли сидит рука.

Спустя год после войны Семен увез ее к себе на родину…

Мало сказать, что львовянка была в шоке. Казахстан встретил ее не просто чужой землей – другим миром. Ветер здесь не дул, а резал. Зимой он летел прямо с голой степи, без преград, без пощады, выдувая тепло из домов, из одежды, из самих людей. Мороз держался неделями, и казалось, что он никогда не отступит. Летом же земля трескалась от жары, воздух дрожал, а пыль стояла столбом, забиваясь в глаза, в рот, в складки одежды. Никаких удобств. Воду носили издалека, топили чем придется. Ни угля, ни дров – вместо них сушеный навоз, кизяк. Его собирали, складывали, сушили под солнцем, а потом жгли в печах. Он дымил тяжело, едко, пропитывая все – стены, одежду, волосы. К этому запаху нельзя было привыкнуть сразу. Но он въедался даже в память.

Жили бедно. Очень бедно. Еды не хватало, вещей – тоже. Все было либо изношенным, либо переделанным, либо доставшимся «по случаю». Мир вокруг казался серым, огрубевшим, лишенным всякой красоты.

Позже Вера признавалась, что в первые месяцы ей было по-настоящему страшно. Настолько, что иногда приходили мысли – не выдержать, не дожить. Она говорила об этом тихо, будто стыдясь:

– Я тогда… чуть руки на себя не наложила.

Ее пугало все – пустынная степь, чужая речь, холод, нищета, ощущение, что назад дороги больше нет. Что война, которую она пережила на колесах санитарного поезда, была легче, чем этот мирный, но беспощадный быт.

Но были дети. Был дом, каким бы убогим он ни казался. Была работа – тяжелая, ежедневная, не оставляющая времени на отчаяние. Нужно было вставать, топить печь, готовить, стирать, идти, делать, возвращаться. День за днем. Человек привыкает ко всему. Это тоже было про Веру Леонтьевну. Она привыкла. Не сразу, не без боли – но привыкла. И не ожесточилась. Оставалась удивительно доброй. Она никогда ни о ком не говорила плохо – даже тогда, когда имела на это полное право. Не жаловалась, не осуждала, не копила злость. Внуки, уже много позже, вслух называли ее ангелом. И в этом не было преувеличения…

Когда-то Семену предложили работу в совхозе «Пролетарский» и дали дом на центральной усадьбе – в поселке Аккемир. Силикатный, четырехкомнатный, он стоял у дороги, ведущей к отделениям Леваневское, Шевченко и Восток, напротив совхозного склада, с открытым, широким видом на реку Илек.

Вера Леонтьевна Коваль – кавалер ордена „Материнская слава“ I степени, мать

девятерых детей: Анатолий (1948), Николай (1950), Сергей (1953), Татьяна (1955),

Андрей (1958), Наталья (1961), Юрий (1962), Виктор (1964), Ирина (1966).