Пролог

«Илек помнит всё» — это книга о людях, чье трудолюбие, вера и прожитые судьбы сложились в живую, подлинную историю поселка Аккемир и близлежащих сел. О тех, кто не искал громкой славы, но день за днем создавал мир вокруг себя: строил дома, растил детей, хранил традиции, переживал утраты и радости, оставляя после себя незримый, но прочный след.

В этих очерках — человеческие голоса и лица, воспоминания и судьбоносные выборы, будни и редкие праздники. Здесь слово соседствует с фотографией, а личная память переплетается с историей места. Это попытка сохранить дыхание нашего времени, чтобы будущие поколения смогли услышать, какими были их предки, понять, чем они жили и во что верили.

Эта книга — не просто хроника, а знак благодарности тем, кто жил рядом с нами, чье присутствие формировало характер поселка и его душу. Пока о них помнят и говорят — Илек действительно помнит всё.

об авторе

Иосиф Антонович Циммерманн — писатель, чьи строки выросли из личной памяти и живых человеческих судеб. Большинство героев его произведений — не вымышленные персонажи, а соседи, друзья детства и родственники. Он знает их истории из первых уст, помнит их лица и голоса.

По происхождению — наполовину немец-католик, наполовину русский-православный. Его крестная мать была украинка — как символ единства культур, переплетенных в его прозе.

Потому каждое слово в его рассказах — не просто воспоминание, а тихая исповедь поколений, чья жизнь стала частью большой истории.

Он принял вызов

И снова пришла весна — звонкая, полноводная, с запахом влажной земли и талого снега. Ветер трепал прошлогоднюю траву, по оврагам весело бежали ручьи, а над степью тянулись клинья журавлей. Это была весна 1961-го, когда человек впервые шагнул в космос. Им стал Юрий Гагарин, взлетевший в небеса на корабле «Восток-1». Весть об этом событии облетела страну и, казалось, сделала воздух чище, а солнце ярче.

В те дни Булат Мулюков отрабатывал положенные три года после окончания техникума — жил и трудился в одном из колхозов неподалеку от Кандагача, в Актюбинской области. Но именно эта весна принесла перемены и в его судьбу. На базе ремонтно-тракторной станции и четырех колхозов — имени Сталина, имени 40-летия Октября, «Путь к социализму» и «Победа» — образовали новое хозяйство, назвав его совхозом «Победа». Главная усадьба расположилась в селе Покровка.

Совхоз начинался с широких просторов: более 156 тысяч гектаров сельхозугодий, из них 23,5 тысячи гектаров отводилось под зерновые, свыше семи тысяч — под кормовые культуры. Здесь паслось более четырёх тысяч голов крупного рогатого скота, около десяти тысяч овец и почти пять сотен лошадей. В распоряжении механизаторов имелось девяносто шесть тракторов, пятьдесят четыре комбайна, десятки грузовиков и множество другой техники.

В этом большом хозяйстве Булат трудился механиком и сварщиком. Село Покровка, раскинувшееся на берегу реки Темир, позже получило казахское имя — Сағашилі, что в переводе означает «поросшее чием» — степным тростником. Из этого прочного растения казахи издавна плетут циновки.

Булат любил выходить весной за окраину, к реке, и смотреть на высокое небо, где теперь, казалось, рядом с журавлиными клиньями пролетал и первый космонавт.

— Куда они летят? — бывало спрашивал молодой мужчина, глядя на журавлиный клин.

— В будущее, — тихо отвечала стоявшая рядом супруга Софья. — И тебе, Булат, пора об этом задуматься.

— Я за вас переживаю, — сдержанно возразил он.

— А зря, — улыбалась жена. — Мне обещают подходящую должность в райцентре. Нам же и квартиру дают. Там и отопление, и водоснабжение, и рядом детский сад. Моя мама согласилась жить с нами.

Булат чуть приподнял брови:

— Выходит, я могу спокойно учиться четыре года на очном отделении?

— Конечно, — уверенно сказала Софья. — Ты можешь там жить в уральской квартире моей мамы, и все у нас получится…

У Мулюковых работа и профессия всегда стояли на первом месте. Жизнь текла в заботах и трудах. Знаменательно, что влюбленная парочка лишь спустя шесть лет совместного быта нашла время, чтобы расписаться официально…

Актовый зал Уральского сельскохозяйственного института в тот день был переполнен. За длинным столом, накрытым зеленым сукном, сидели преподаватели. В рядах — выпускники и их семьи. Легкий гул голосов смолк, когда на сцену поднялся ректор — высокий седовласый человек, державший в руках стопку красных дипломов.

Он сделал паузу, оглядел зал и заговорил:

— Дорогие выпускники! Сегодня вы вступаете в большую жизнь. Перед вами — поля, фермы, хозяйства, тысячи людей, которые ждут ваших знаний и грамотного управления. Особенно хочу отметить тех, кто показал пример упорства и любви к земле.

Пролистав список, ректор поднял глаза:

— Булат Галимович Мулюков!

В зале раздались аплодисменты. Булат поднялся с первого ряда и направился к сцене. За его спиной шептали: «с отличием», «красный диплом». Он чувствовал, как в груди стучит сердце, но шагал твердо.

Ректор крепко пожал ему руку и протянул диплом.

— Вас ждет нелегкая, но почетная работа, — сказал он торжественно. — Управление сельского хозяйства Темирского района уже сегодня готово принять вас в свои ряды. Мы верим, что вы оправдаете надежды и станете настоящим хозяином земли.

Булат слегка поклонился, прижал диплом к груди. В его глазах стояла сдержанная радость и волнение…

По распределению Мулюков вернулся в родную область. Девять лет его жизнь была связана с Управлением сельского хозяйства. Начинал инженером. Со временем опыт и ответственность росли, и последние пять лет он уже возглавлял это управление, неся на себе груз решений и забот за целую отрасль…

На очередном собрании, в зале заседаний райкома стояла тягучая тишина. После паузы на перекур все снова собрались здесь и сидели напряженные, словно ждали не решения, а приговора. Стол президиума, обтянутый красным сукном, светился под электрическими лампами, и в этом ровном свете лица членов бюро выглядели чуть суровее, чем обычно. Секретарь райкома прочел проект постановления, и слова «назначить директором совхоза “Пролетарский” товарища Булата Галимовича Мулюкова» прозвучали почти буднично. Но в зале по рядам прокатилась еле заметная волна удивления. Все знали: совхоз — проблемный. То техника ломается, то скот гибнет, то планы по зерну проваливаются. Директорское кресло там скорее походило на раскаленное железо, чем на награду. Мулюков, сидевший среди товарищей, даже растерянно привстал, будто не расслышал. Его смущенный взгляд метнулся по сторонам, и только глаза выдали: он не ожидал такого поворота.

И тут поднялся Иван Николаевич Гриненко — председатель райисполкома. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом человека, привыкшего скорее к разговору на ферме и в поле, чем к длинным речам в кабинетах. Он не любил пустых фраз и показного официоза.

На фотографиях тех лет Гриненко часто в шляпе и строгом пальто: сдержанная улыбка, взгляд в сторону собеседника, рядом — люди. Это символично: он был человеком коллектива, партийным руководителем и простым мужиком, умеющим поговорить с каждым по-свойски.

Неслучайно его имя позже увековечат в названии одной из улиц города Кандыагаш (бывш. Октябрьск) Актюбинской области. Простая рабочая улица, по которой ежедневно ходят люди, хранит память о человеке, оставившем заметный след в истории района.

Неслучайно его имя позже увековечат в названии одной из улиц города Кандыагаш (бывш. Октябрьск) Актюбинской области. Простая рабочая улица, по которой ежедневно ходят люди, хранит память о человеке фронтового поколения, оставившем заметный след в истории района.

Иван Николаевич подошел к Мулюкову, положил ладонь на его плечо.

— Знаем — совхоз не подарок, — сказал руководитель негромко, но твердо. — Отстающий. Но кто, если не ты, Булат Галимович, сможет его вытащить из ямы?

Слова Гриненко прозвучали не как официальное напутствие, а как доверие. В них было и предупреждение, и поддержка.

И тогда Мулюков, еще минуту назад потерянный, вдруг выпрямился. В глазах мелькнуло упрямое, почти мальчишеское пламя. Он кивнул Ивану Николаевичу так, как кивают старшему другу. И стало ясно: он согласен. Он примет вызов.

Заседание продолжилось, но уже без прежней напряженности. Решение было принято, и каждый понимал: впереди у Мулюкова труд, борьба и бессонные ночи. Но с таким началом — с верой, которую в него вложил Гриненко, — у совхоза «Пролетарский» появлялся шанс…

Ту ночь Булат и Софья не сомкнули глаз. Словно молодожены, впервые вставшие перед общей жизнью, они сидели за столом и шептались о будущем. Только теперь речь шла не о семейных делах, а о совхозе.

Булат, поддавшись волнению, выхватил чистый лист бумаги. Чернила ложились поспешно, но твердо — он записывал мысли, которые давно роились в голове:

— Главное — государственный план, — бормотал новоиспеченный директор. — Производство, поставки, это всегда в первую очередь. Но нельзя забывать и о людях: пусть не шикарно, но чтобы жить могли по-человечески…

Зима придавила степь. Метель шла стеной, и видимость падала до вытянутой руки. Булат Галимович Мулюков вез на своем УАЗе главного врача района, Еревана Баймухамбетова, — утром они объехали отделение Шевченко, поговорили с доярками, проверили фельдшерский пункт, а к вечеру попали в буран. Мулюков взял рацию:

— Сарсен, это Мулюков. Мы между Шевченко и Аккемиром. Видимости ноль. Высылай трактор.

Ответ пришел сразу, будто заведующий отделением стоял рядом:

— Принял. Дует с северо-востока. Посылаю К-700.

Кировец пришел, как живая стена. Желтая громадина на огромных, в человеческий рост, колесах; высокий квадратный капот, трубой вверх торчит выхлоп, в кабине — фигурка механизатора. Фарами бьет в белую муку и не пробивает ее дальше пары метров. Мотор урчит глухо, с металлическим баском — чувствуется, работает сила.

Колонной двинулись к Аккемиру: впереди Кировец, сзади — УАЗ. Сарсен не выпускал связь:

— Ветер в спину. Под балкой — овраги, берегитесь.

Буран был такой, что стань у задних колес трактора — передних уже не видно. Сугробы шли валом, дорогу смывало, и каждый новый метр приходилось брать наугад, на голос человека в рации и на опыт. Самое страшное — овраги. В этих местах их много: кажется, поле ровное, а там — темная пасть под снегом.

Когда стало ясно, что дальше — уже не движение, а лотерея, остановились. Встали так, чтобы К-700 заслонял УАЗ от ветра. Водитель уазика сказал, что бак полный, завел двигатель на малых оборотах. Печка дула теплым воздухом, стекла затянуло туманом. Разговоры стихли. Дремали, вздрагивали от порывов ветра, снова дремали.

Утро развернулось резко: солнце ударило в глаза, снег осел, мир стал явным. Вышли — и все сразу онемели: УАЗ и Кировец стояли на самой кромке высокого обрыва, над обледенелым берегом Илека. Еще пару шагов ночью — и машины полетели бы вниз. На противоположном берегу, в просвете метельной синевы, лежал Аккемир.

— Пошли пешком, — сказал Мулюков.

До села добирались по насту, оглядываясь на оставленные у края машины. Шли больше молча. Уже в виду первых домишек Булат Галимович проговорил, будто дал слово самому себе:

— Нам срочно нужны видимые дороги. И мост через Илек. Хватит на авось.

Слова не разошлись с делом. Вскоре поперек Илека легли списанные трубы большого диаметра — двенадцатиметровые, привезенные из Челкарского района, со старого газопровода Бухара–Урал. Берега подсыпали, насыпь укрепили — и по новой перемычке пошли машины.