Одновременно с дрожью, пронизывающей все тело, словно электрический разряд, в голове молнией пронзила мысль: он вспомнил, что в рюкзаке оставил фотографию. Как он мог забыть, что они больше не увидят своих гражданских вещей?! Иосиф поспешил обратно к двери, через которую они только что вошли. С трудом, но она поддалась. Несколько испачканных в саже солдат-кочегаров рылись в личных вещах прибывших новичков, надеясь найти там деньги. Вслух они сортировали одежду на «в топку» и «мне пригодится». Из-за поношенной, но все еще яркой олимпийки (в то время чрезвычайно модной и страшно дефицитной), найденной в рюкзаке одного из парней, между кочегарами разгорелась настоящая потасовка. В итоге они решили бросить жребий. Зрелище вызвало у Иосифа острое чувство неприязни и отвращения: это было чистой воды воровство. Ему стало стыдно за то, что чужие руки так бесцеремонно копались в том, что им совсем не принадлежало. И лишь потом он с ужасом представил, как эти же грязные пальцы берут, мнут и рвут его фотографию – единственное, что связывало его с домом, с тётей Мотей и маленькой Наташей. Мысль о том, что этот маленький кусочек прошлой жизни может в любую секунду исчезнуть в пламени котельной или оказаться в чужом кармане, пронзила его сильнее ледяного душа.

Заметив Иосифа, кочегары опешили. Один из них, видимо старший, первым пришел в себя и рявкнул:

– Пошел вон, салага!

Другой добавил:

– Не суй свой нос, куда не звали!

– Так это… – начал было невнятно Иосиф. И тут его осенило: – Я коммунист. У меня партийный билет остался в рюкзаке!

Слова произвели шокирующий эффект: у кого-то даже выпала из рук очередная вещь. В те времена одно только упоминание о партийном билете могло если не впечатлить, то как минимум напугать.

– Да, конечно… – промямлил старший. – Бери. Где твой вещмешок?

Иосиф нашел его по вышивке олимпийского мишки сбоку. Не стал в нем рыться. Схватил и мигом скрылся за дверью.

Он ведь знал, что первая помывка в бане – это врата в карантин. Старшие братья и соседские парни, уже отслужившие срочную, рассказывали ему об этом. Все было устроено так, что запускали с одной стороны, а выход был на другую. Туда входили разношерстно одетые новобранцы с гражданки – каждый со своей походкой, выражением лица, со своей историей, которая читалась в глазах и манерах. Все они еще были различимы, ярко выделяясь индивидуальностью. Но оттуда выходили уже одинаковые, как под копирку, «зеленые» солдатики. С этого начинался курс молодого бойца.

В какой-то момент действительно распахнулась противоположная дверь, и оттуда раздалась команда:

– Выходим! Поживее!

И тут начались гвалт и толкотня. Многие попытались вернуться в предбанник, но путь туда уже оказался заперт на засов. Десятки кулаков неистово барабанили по дверному полотну:

– Верните мои вещи!

– У меня там письма моей девушки… – молил один из призывников.

– Мне мама что-то в майку вшила… – почти плача, показывал рукой на дверь другой.

– Вот так незадача… – присвистнул тот самый белокурый, что несколько минут назад кричал «Прощай, свобода!». – Я в подстилке своих бутсов пятьдесят рублей заховал… Плакали они теперь.

Иосиф с пониманием смотрел на них, пряча за спиной свой вещмешок.

За дверьми стояло несколько табуреток, а рядом – солдаты в белых фартуках с машинками для стрижки в руках.

– Козлу понятно – будут стричь, – усмехнулся Иосиф и посмотрел в сторону парня с длинными локонами, блондина. – А мне это уже ни к чему.

Он зря так подумал.

– Садись, – кивнули ему.

– Так я уже подстрижен…

– Всех подряд приказано стричь. Заодно проверяем на вшивость.

Иосиф повиновался. Машинка почти впустую прошла по его макушке. Солдат записал фамилию.

В следующей комнате сидело несколько мужчин в белых халатах.

– Опять медкомиссия… – прошептал кто-то рядом.

– Им не надоело наши писюны рассматривать?! – вяло отозвался другой.

Лично для Иосифа это была уже четвертая или пятая за последние полгода военная проверка состояния здоровья. Он огляделся и осторожно положил свой вещмешок в сторонку.

– Открой рот!

– Покажи язык!

Холодные пальцы пощупали мошонку.

– Дыши… не дыши!

– Повернись и нагнись!

Те же руки раздвинули ягодицы, а глаза внимательно проверили, нет ли там чего лишнего.

– Годен! Следующий!

В соседней комнате – очередной допрос:

– Рост? Размер обуви?

На руки выдали охапку нижнего и верхнего белья, шинель, шапку, ремень, а также кирзовые сапоги и портянки. Последние напоминали мягкие белые махровые полотенца.

Приказали одеться. Многие из новобранцев стояли с одеждой в руках и толком не знали, что с ней делать.

– А это зачем? – спрашивали они, вертя в руках портянки.

– В казарме покажут, что и к чему, – успокоил сержант, подгоняя их. – Сейчас набрасывай, а то на ужин опоздаете – голодными спать пойдете.

В столовую некоторые побежали на босу ногу в сапогах. На ужин подали кашу с запахом тушенки, чай и хлеб. Иосифу понравилось. А вот новобранцы из Таджикистана не решались есть, все время шептались между собой. Рядом сидящий парень с крупной родинкой на подбородке перевел:

– Боятся, что там свинина.

Иосиф удивленно посмотрел на блондина-переводчика:

– А ты откуда знаешь?

– Так я тоже из Таджикистана, – ответил тот, помедлив, протянул руку и представился:

– Эрнст.

– Так ты… – Иосиф подбирал слово. – Неужели Deutscher?

– Aber sicher, – поспешил заверить парень и широко улыбнулся.

Чувствовалось, что оба молодых солдата были очень рады этому знакомству.

В казарме, заполненной ровными рядами двухъярусных коек, велели занимать постели по желанию. Новоиспеченные друзья, Иосиф и Эрнст, выбрали нижние, расположенные рядом кровати. Потом узнают, что они теперь соседи по тумбочке.

Первые дни армии стали для восемнадцатилетнего Иосифа настоящим шоком. Особенно когда его обязали бриться каждый день. У него-то только пушок пробивался под носом да три волосинки на подбородке.

– Полотенцем потереть – и все исчезнет, – посмеивались бывалые.

Но сержант был непреклонен: у каждого в тумбочке должны лежать бритвенный станок и помазок.

– Один раз пройдешь лезвием по коже – волосы попрут, как всходы зерна после весеннего дождя, – «подбодрил» тот высокий белокурый.

Цимерман на минуту представил: теперь до конца жизни придется каждое утро скрести по лицу железякой. Сколько же времени уйдет? А главное – сколько денег сожрет это бритье? От одной этой мысли ему стало нехорошо, будто уже сейчас он получил общий счет за все грядущие годы…

Новобранцев опять построили. Сержант представился Анисимовым и пообещал, что «молодняк» еще пожалеет, что попал к нему в подчинение. Поставил на пол посреди казармы ведро:

– Тут иголки и нитки. Набирайте впрок. Подшивать воротнички заставлю по несколько раз в сутки.

Он взглянул в сторону солдата, стоящего чуть ли не по стойке «смирно» у выхода:

– Вон, у дневального получите погоны, шевроны и прочую необходимую хрень. Отбой в 22:00 – чтобы до этого успели все и куда положено пришить.

– Будут вопросы – засуньте их себе куда подальше…

Последние штрихи давались особенно тяжело: от усталости слипались веки, дрожали пальцы. Ушко иголки словно исчезало, и нитка никак не хотела попасть в него… Но опыт все же победил! Уроки труда в средней школе Аккемира, где даже мальчиков в младших классах обучали рукоделию, дали свои плоды. Иосиф одним из первых аккуратно подшил белый воротничок гимнастерки, пришил погоны и петлицы.

Взяв в руки нарукавный шеврон, он невольно задержал взгляд: на черном фоне золотом был вышит щит с пересекающимися пушками, над которыми краснела звезда с серпом и молотом. Иосиф вспомнил, как вернувшиеся из армии односельчане у речки рисовали различные эмблемы войск на песке, объясняя пацанам их значение. Конечно, при этом больше шутили и балагурили, чем рассказывали всерьез. Он решил поделиться этими воспоминаниями со всеми, кто сидел вокруг в казарменной бытовке:

– Кто знает, что означают эти скрещенные пушки на шевроне? – спросил он вслух.

– Козлу понятно, – первым откликнулся Эрнст. – Артиллерия.

– Свалка металлолома, – ухмыльнулся высокий белокурый, который теперь, как и все, был острижен под ноль.

– Тебя как зовут? – спросил его Иосиф.

– Игорь. Я из Тулы.

– И я тоже! – от радости даже привстал Иосиф. Ему показалось, что в этот момент половина казармы эхом откликнулась на его «Я тоже». Он с удивлением провел взглядом по помещению. Вокруг него за секунды взмыла вверх густая роща поднятых рук. Естественно, не считая таджиков.

– Хер на службу, хер на работу – вот что обозначают скрещенные пушки. Палец о палец не ударю – так мне односельчанин объяснил.

Громкий смех наполнил до этого грустную и молчаливую атмосферу казармы.

– А про ВДВ говорят – «взрыв в курятнике», – поддержал Игорь. – Сами посмотрите: на шевроне изображен раскрытый парашют, а по бокам от него взмывают к небу самолеты, больше похожие на перепуганных кур. Вот откуда эта шутка.

– А про автомобильные войска что скажете? – продолжил Игорь. – У них на шевроне изображен руль и два колеса с крыльями по бокам. Вот про это и говорят: «Хотел бы взлететь, да яйца мешают» – получается прямо мошонка с крыльями!

– Злой как змей и выпить не дурак? – будто спросил Эрнст.

– Это фигня. Наша медслужба, – ответил кто-то, сидящий ближе к двери.

– Морда в грязи, в жопе ветка – вы откуда?

– Из разведки! – вошел в азарт Игорь.

– Кто е…ся в дождь и в грязь?

– Наша доблестная связь! – под стать частушкам откликнулся Эрнст.

– Встать! – раздалась команда, и в дверях, словно из ниоткуда, появился старшина Анисимов. Все вскочили.

– Отставить! – скомандовал он. – Это касается только балабола с родинкой и двух туляков.

Он по очереди указал пальцем на Эрнста, Иосифа и Игоря:

– Три наряда вне очереди. Каждому. Завтра же в ночь. Травите анекдоты за чисткой картошки – хоть польза от этого будет. – А теперь – отбой! Полминуты. Марш в постели!

С первого раза лечь не успели – пришлось повторять. Первый повтор… Второй… Раз семь. Наконец табуретки выстроились ровными рядами в проходе, а сапоги с аккуратно накрученными по голенищу портянками стояли по струнке. Гимнастерки и штаны были аккуратно сложены квадратом на тех же табуретках.

Иосиф с огромным наслаждением положил голову на плоскую подушку. Она была ватной и плохо пахла. Но в тот момент подобные мелочи уже не играли роли. Ему показалось, что он лишь на минутку закрыл глаза.

– Паааадъем! – скомандовал дневальный. – Отбросить одеяла для проветривания!

Оказалось, уже наступило утро. Утро самой короткой ночи в его жизни. Начало первого дня в карантине курса молодого бойца.