На любовь не оставалось времени

С Волгой делили мы радость и горе,

Грозно над нею вилось вороньё…

Кто сказал, что Волга впадает в Каспийское море?

Волга в сердце впадает моё.

Слова М. Пляцковского

Давид подхватил на руки младшего из семьи Лейс.

– Кожа, да кости, – вслух ужаснулся он.

В мальчике было чуть более пуда веса. Крепкий сын кузнеца даже не подозревал, что в этот момент он нес почти что своего ровесника. Двенадцатилетний Мартин был всего-то на два года моложе Давида.

Погрузив на сани семью Лейс, Давид коротко дернул повод, и лошадь трусцой повезла их на левый берег замерзшей Волги.

Холодный ветер хлестал в лицо, когда Давид уверенно вел лошадь через заснеженные просторы. Амалия сидела рядом с колыбелью, обхватив ее руками, как будто защищая единственное, что напоминало ей о доме. Ее взгляд был потухшим, а губы все еще дрожали от мороза и усталости. Сестры и брат тесно прижимались друг к другу под тулупом, пытаясь согреться.

– Давид, – с трудом произнесла Амалия, – ты правда думаешь, что нам помогут?

Парень, не отрывая взгляда от тропы, уверенно кивнул.

– Нина Петровна добрая душа. Она не оставит вас в беде.

В его голосе было столько убежденности, что Амалия впервые за долгое время ощутила проблеск надежды.

Несмотря на поздний час к огромной радости Давида в окнах управления совхоза горел свет.

– Не спит еще! – с теплотой в сердце подумал Давид и вслух гордо пояснил сидящим в санях. – Наша начальница первой приходит на работу и последней закрывает контору. Ее зовут Нина Петровна.

– Нина Петровна, – хором повторили Лейс.

Ввалившись гурьбой в здание, Давид с порога выпалил:

– Надо помочь! Они бездомные.

Заведующая бегло оглядела новичков. Видимо, вспомнила тот день, когда Давид пришел устраиваться на работу в совхоз и с улыбкой по-доброму произнесла:

– Раз надо, то устроим.

Нина Петровна поднялась со своего рабочего стола, на котором громоздились бумаги, и подошла ближе к семье Лейс. Ее взгляд был внимательным, полон сострадание и решительность.

– Давай думать, как их устроить, – сказала она и жестом указала на стоящий в углу старый диван.

– Садитесь пока, отдохните с дороги. Я приготовлю вам горячий чай.

Давид тихо шепнул Нине Петровне:

– Они с левобережья, комсомольцы заняли их дом.

Женщина задумчиво постояла, поглядывая на детей, которые с благодарностью пили предложенный горячий чай. Затем, явно приняв решение, она обратилась к Давиду:

– В семейном общежитии как раз освободилась кровать. Генрих и Эмилия передумали жить вместе.

Уже далеко за полночь, заперев двери управления на замок, Нина Петровна повела Лейсов селиться в общежитие для семейных.

Изначально оно даже не планировалось. Совхоз создавали для детей-сирот: два барака для парней и один для девушек. О семейных вообще не подумали. В то время тема семьи неохотно обсуждалась, а некоторые большевики пропагандировали советское безбрачие.

Но создать совхоз без взрослых оказалось просто невозможным. Многие из управления были уже женатыми и замужними коммунистами. Такие специалисты, как врачи, ветеринары и бухгалтеры тоже приехали сюда с семьями.

Как показала жизнь, идея безбрачия не повела за собой даже самых ярых и убежденных комсомольцев. В совхозе появились первые беременные девушки. Новые ячейки советского общества спешно регистрировали. Ради этого пришлось отправить человека в кантонный центр Зельман, чтобы тот привез бланки регистрации бракосочетания.

Вскоре из двух мужских один барак полностью стал семейным. Тонкими деревянными стенками его поделили на многочисленные маленькие комнатушки.

– Здесь должно быть свободное место, – уверенно произнесла Нина Петровна, распахивая дверь одной из комнат.

Внутри в буржуйке догорали дрова, озаряя тусклым светом помещение. Обитатели давно погрузились в крепкий сон, и воздух наполняли многоголосый храп и тихие всхрапывания. Все кровати были заняты. Осмотревшись, Нина Петровна подошла к мужчине, спавшему на первой от двери кровати, и легонько толкнула его в бок.

– Эй, оккупант, освобождай чужую жилплощадь, – скомандовала она с ноткой строгости.

Мужчина резко очнулся, сел на кровати и озадаченно огляделся, не сразу понимая, что происходит.

– Иди спать в свою семью, – поторопила его Нина Петровна, брезгливо указав на спинку кровати. – И портянки свои не забудь забрать!

Мужчина, бурча себе под нос, потянулся за вещами и, покачиваясь, отправился к своей семье.

Насколько позволял падающий из коридора свет одинокой лампочки, Амалия внимательно осмотрела комнату. Помимо буржуйки, вдоль стен стояли четыре кровати, каждая, видимо, предназначенная для одной семьи. На угловой кровати свисали сразу пять пар ног – похоже, там ютилась большая семья.

– Здесь пока и поживете, – Нина Петровна указала на освободившуюся кровать. – Располагайтесь. Остальное утром обсудим.

Амалия первой переступила порог комнаты, крепко удерживая в руках семейную реликвию – качалку.

– А это у нас в совхозе сейчас очень кстати, – с улыбкой заметила Нина Петровна, кивая на люльку. – Глядите, чтобы ее тут кто не прикарманил.

Немка удивленно подняла брови и, не совсем понимая сказанного, тихо ответила:

– Хорошо. Она же огромная, ни в какой карман не помещается.

Нина Петровна с трудом сдержала смех, прикрывая рот рукой. Ее взгляд смягчился, и в глубине глаз засветилось тепло.

С одной стороны, управляющая радовалась, что совхоз постепенно обрастает людьми. Выпускники сиротских домов взрослеют, остаются, устраиваются в хозяйстве, а теперь вот и семьи создают. Все это укрепляло коллектив, превращая его в крепкую общину.

Но с другой стороны, эти перемены принесли новую головную боль. Неожиданно встала острая проблема: что делать с детьми? Теперь руководству совхоза срочно пришлось организовывать ясли, детский сад и школу.

Семья Лейс поспешила занять кровать, радуясь, что хотя бы на время им предоставили крышу над головой.

Вновь прибывшие оказались в совхозе как раз кстати. Марию и Эмилию быстро оформили доярками, а Амалии досталась работа в свинарнике.

Их единственная кровать в семейном общежитии стала им домом. Позже Амалия даже сама не сможет понять, как они умудрялись там помещаться. Ведь на соседних кроватях уже появлялись на свет новые жизни – семьи росли.

Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Напротив, эти годы в совхозе «Кузнец социализма» запомнятся Амалии как самые счастливые. Жизнь была простой, но наполненной теплом и дружбой. Девушка тогда могла чистосердечно и с полной уверенностью поддержать слова, написанные на плакате сельского клуба: «Жить стало лучше, жить стало веселее!»

В совхозе царила атмосфера большой семьи: здесь делили пополам и радость, и горе, поддерживали друг друга всем, чем могли. Колыбель Лейс стала настоящей находкой для местных семей, и Амалия порой даже не знала, где в данный момент находится их люлька и чей малыш в ней спит.

Младшего Лейса, Мартина, отправили учиться в первый класс местной семилетней школы. В селе Мюллер у мальчика не было возможности сесть за парту – тогда каждый день был борьбой за выживание, и основной урок его юной жизни заключался в том, как добыть еду.

Одноклассники Мартина в совхозной школе даже не подозревали, что их маленький, худощавый товарищ, сидящий рядом, на самом деле был старше их на целых пять лет.

Мартин быстро стал любимцем барака. После занятий в школе он охотно играл с детьми и присматривал за младшими в длинном коридоре общежития. Сердобольные соседки благодарили его за заботу: кто-то приносил угощение, кто-то латал поношенную одежду.

Особенно мальчишку радовал старик-сапожник, который каждый год на день рождения преподносил ему новую пару обуви. Сандалии, сапоги, валенки – подарок всегда был простым, но Мартин воспринимал его как настоящее сокровище. Даже то, что именины младшего Лейса приходились на жаркий август, не умаляло его радости. Этот день он ждал с нетерпением, больше, чем когда-то ждал волшебства рождественской елки, о которой так часто и с теплотой вспоминали Эмилия и Мария.

Но теперь говорить о рождественских традициях в советском обществе было запрещено. Елка осталась лишь воспоминанием, дорогим сердцу, но слишком опасным для разговоров на людях.

В совхозе жизнь диктовала свои правила. Работать приходилось бесконечно много, с раннего утра до поздней ночи. Труды сменялись трудами, и думать о чем-то другом просто не было времени. Поэтому для Амалии стало настоящим сюрпризом, когда одна за другой ее сестры – двадцатипятилетняя Мария и на год младше ее Эмилия – вдруг вышли замуж.

В тот год в их совхоз была прикомандирована геолого-разведывательная бригада. Среди приезжих оказались два брата, которые, к удивлению многих, связали свои судьбы с не слишком приметными сестрами Лейс. Спустя несколько месяцев молодожены покинули совхоз, отправившись в город Энгельс.

Для Амалии это событие стало переломным. Она словно очнулась от долгого сна и впервые задумалась о своей жизни, точнее, о ее полном отсутствии за пределами работы.

Видимо, сказывалось воспитание. Амалия знала, что не подпустит к себе первого встречного – так учили ее бабушки. Они всегда говорили, что семья строится на уважении и любви, а не на торопливых решениях. Но годы шли, и поиски того самого, единственного, явно затянулись.

На красивую и статную Амалию заглядывались многие парни их совхоза. Но все ограничивалось взглядами и, в лучшем случае, одним-двумя свиданиями. Почему-то ухажеры быстро теряли к ней интерес. Сначала Амалия решила, что причина в ее немецкой национальности. Однако когда младшие сестры без особых сложностей вышли замуж за украинцев, она поняла, что дело явно не в этом.

В чем же была причина? Амалия и сама не знала тогда, что виновником ее одиночества оказался человек, с которым ее связывала родное село – ее земляк.

Давид взрослел на глазах. Его плечи ширели от ежедневного труда, руки становились сильными, а взгляд – уверенным. Но вместе с этим все сильнее становилась и его привязанность к Амалии. Он уже не мог представить ни дня, ни ночи без мыслей о ней. Его взгляды невольно задерживались на ее губах, изящной линии шеи, изгибах тела. Он ловил себя на том, что каждое ее движение, каждый взгляд, каждая улыбка будто завораживали его, заставляя сердце биться быстрее.

Да, она была старше его на девять лет и выше на целую голову. Но разве это имело значение? В его глазах Амалия была недосягаемой, словно звезда, и в то же время его единственной мечтой. В снах он видел только ее: как они идут вдвоем по зеленому лугу, как она смеется и обнимает его.

Ревность съедала Давида изнутри. Каждый неженатый парень в совхозе казался ему соперником. Он замечал их взгляды, украдкой устремленные на Амалию, и внутри него разгорался огонь. Один только вид кого-то, стоящего рядом с ней, вызывал в нем желание защищать ее – от чего угодно, даже от того, что существовало лишь в его голове.

Единственным человеком, которому он доверился, стал его друг Ахат. Ахат был известен всей округе: непобедимый борец, с которым никто не смел связываться. Давид долго сомневался, но все же однажды выложил другу все, что лежало у него на душе.

Ахат, услышав признание, усмехнулся:

– Я ноги переломаю каждому, кто посмеет приблизиться к твоей девушке.

И это было не просто бравада. Все в совхозе знали, что Ахат не бросает слов на ветер. После его слов, те немногие, кто еще пытался ухаживать за Амалией, быстро ретировались. Казалось, невидимая стена возникла вокруг нее, и никто не осмеливался приблизиться.

Амалия, конечно, замечала, что к ней стали относиться иначе. Ее окружал странный вакуум – как будто вокруг нее внезапно стало больше пространства. Но она не догадывалась, чьих это было рук дело. Давид, напротив, с каждым днем становился все увереннее. Ему казалось, что его время вот-вот придет…

Люблю – и точка! Как же просто звучит, правда? Но любовь редко бывает простой. Для одних это чувство – словно полет, нектар, который пьешь глоток за глотком, упиваясь каждой секундой близости. Они парят на крыльях страсти, не выпуская из объятий своего избранника, жадно вглядываясь в черты его лица, впитывая запах его кожи, будто боясь, что этот миг ускользнет.

Для других же любовь – это словно лихорадка, болезненная и тревожная. Они прячутся в тени, избегают встреч, мечутся в лабиринтах собственных мыслей. Вопросы терзают их разум: "А вдруг это не мое? А вдруг я недостоин? Или он, или она меня?" От этих мыслей ломит голову, сердце бьется тяжело и тревожно, а порой даже живот скручивает болью, словно тело не выдерживает накала чувств.

Любовь – не сердцем, а разумом. Пусть нам кажется, что сердце сбивается с ритма, когда мы рядом с любимым человеком, но это лишь обманчивый сигнал. Ведем себя, как полоумные, но выбираем осознанно. Неуверенные тянутся к уверенным, слабые – к сильным, те, кто ищет опоры, – к самостоятельным. Некрасивые жаждут красоты, а порой люди ищут зеркальное отражение самих себя. Это выбор мозга, четкий, как выверенное решение, даже если он прикрыт романтическим туманом.

Любовь, конечно, бьет током по сердцу, будоражит кровь, заставляет думать, что без другого человека солнце светить перестанет. Но это не слепая случайность. Это симфония разума и чувств, где первое скрипка играет чаще, чем мы осознаем.

Любовь между Амалией и Давидом была, но не той, что воспевают в романах или показывают в кино. Их чувства не рождались под звуки серенад или в свете полной луны. Они выросли из заботы, ежедневного труда и простой человеческой поддержки.

Амалия и Давид жили в условиях, где жизнь требовала не слов, а поступков. У нее был свинарник, который не знал ни выходных, ни праздников – постоянные опоросы, кормежка, уход. У Давида – нескончаемая вереница хозяйственных работ: то тракторы ремонтировать, то сеять, то косить, то убирать хлеб. И все же, несмотря на этот нескончаемый круговорот дел, между ними проскальзывало что-то особенное.