Трения и противостояния между немецкими колонистами Новороссии и Поволжья возникли с самого начала переселения германцев в Российскую империю. Первопроходцы тогда селились на территориях вокруг Днепра. Они считали себя первыми в этой огромной стране, поэтому, по их понятиям, именно там надо было видеть главный центр всех переселенцев, там должно заседать их руководство, там должны строиться немецкие театры и институты. На Волге же колонисты появились позже, поэтому им отводилась второстепенная роль. Пускались даже слухи, что немцы преимущественно живут именно в Новороссии, хотя перепись тех лет говорила совсем о другом – на Волге их насчитывалось почти в два раза больше и к тому же они еще задолго до революции имели отлажено действующие формы самоуправления, широкую сеть школ, центров культуры и множество газет.

Не удивительно, что сразу же после революции ходоки от обоих немецких регионов поспешили обивать пороги Смольного, желая убедить новую власть в том, что именно на их территории должна создаваться немецкая автономия. Результат всем известен: в Днепропетровской и Одесской областях Украинской ССР возникло семь небольших “национальных” районов, а на Волге провозглашена автономная советская социалистическая республика Немцев Поволжья (АССР НП), ставшая главной витриной и главным политическим представительством немецкоязычных граждан советской страны.

– И что вам не хватало, Иуды? – теперь во всеуслышание обвиняла Ирма высланных поволжцев. – Надеялись, что Гитлер вас с распростертыми руками примет? Товарищ Сталин поделом вашу республику уничтожил. Вот только не пойму, почему нам, украинским немцам, из-за вас баланду хлебать приходится?

И так было всю дорогу. Амалию неистово злили эти нападки. Порой даже ее охватывало дикое желание: схватив Ирму за патлы, вытереть ею грязный пол вагона. Вместо этого она лишь молча отворачивалась к деревянной стене товарняка, стараясь защитить свой живот от лишнего стресса и одновременно показывая всем своим видом неприязнь к Ирме. И украинская немка-скандалистка эту неприязнь не могла не заметить.

– А давай ты останешься приглядывать за детьми, – громовым голосом предложила Ирме высокая и крупного телосложения переселенка явно в мужском по размерам черном бушлате.

– Да ты с ума сошла, Катрин? – спешно запротестовала она. – Я с десятью не справлюсь.

– Хорошо, – не стала спорить Катрин, – тогда пусть твоя мама тебе поможет.

Амалии стало плохо лишь от одной мысли, что ее сын останется наедине с женщинами из семьи Эльцер.

– Нет, – как будто прочитав ее мысли пришла ей на помощь Калима, – Акжибек голова на солнце болит. Пускай она в доме помогает с дети.

Никто не стал возражать, а довольная Акжибек, почему-то прихватив с собой именно Коленьку, поспешила впереди всех в саманный домик.

Амалия не ожидала этого и хотела было броситься им в догонку, но ее остановила Калима:

– Не боись, Акжибекжан семь бала родила.

– Мой Коля просто очень беспокойный.

– Она хорошо нянчить. А я тебе скажу, как юрта строит…

Девять немок вот уже битый час копошились над установкой юрты. Вначале им нужно было начертить круг, вдоль которого устанавливаются решетные стенки. С этим они справились на высоком техническом уровне. У одной из женщин возникла идея создать необычное приспособление, что-то типа циркуля. Из талы, росшей недалеко на берегу пруда, выломали два прута, которые соединили между собой несколькими женскими платками. Один прут воткнули в землю, а другим по радиусу натянутых платков вывели края правильного круга.

Архимед был бы в восторге от получившейся геометрической фигуры. А вот Калима осталась недовольна результатом. Круг оказался пригоден разве что для маленькой детской юрты, если бы такие вообще существовали.

Без всякого циркуля она сама начертила прутом (хоть это пригодилось) восьмиметровый в диаметре круг.

Немки зааплодировали ей, но вместо ожидаемого ликования и гордости лицо Калимы вдруг передернуло ужасом, и она, пробираясь сквозь толпу, на ходу давясь бранью, ринулась к арбе. Казашка орала, как будто ее резали тупыми ножами.

– Ой, какбас жынды! – в гневе плевалась старушка в сторону женщин, обзывая их на своем языке сумасшедшими.

Не понимая смысла, Амалия и так догадалась, что ее бедовые подруги снова что-то там натворили.

– Ну что опять не так? – подбежав к казашке и демонстративно подперев руки в бока недовольно и вызывающе проорала старшая из всех немок Фрида.

– Потому что у тебя ни рога на башка, ни ума в голова, – не уступала ей Калима и тоже подперла бока руками, – думать надо, когда делать. Зачем все с арба на земель свалил?

И правда, на железнодорожной станции юрту погрузили, руководствуясь веками проверенным принципом. То, что в последнюю очередь шло на сборку – грузилось первым. Необходимое в первую очередь – лежало сверху. Немки же, проявив излишнюю инициативу, успели как попало разгрузить арбу. Каркас юрты оказался на самом низу заваленным сверху тяжелыми кошмами.

– Фашист проклятый! – проклиная все и вся, Калима пыталась разобрать эту кучу.

И тут начался ор. Возмущенные немки наперебой кинулись орать на казашку. Не столько ее оскорбительные слова, а скорее безысходность ситуации: арест беременных женщин и депортация в скотских вагонах, переживание за судьбы родившихся детей и тревога за жизни мужей на фронте и родственников, высланных неизвестно куда – все, что так тяготило их в последнее время, – все это вдруг слилось воедино и лавиной прорвалось наружу.

Очень быстро женщины сцепились уже и между собой. Украинские немки снова набросились с обвинениями на поволжских. Еще бы миг и в ход могли пойти кулаки и острые женские ногти.

– Halt die Klappe! – на немецком, перекричав стоящий гам, потребовала всем замолчать Амалия.

Как ни странно, но толпа повиновалась, и женщины повернули свои головы в ее сторону.

– А ты что здесь раскомандовалась? – в наступившей было тишине вдруг сзади раздался голос Ирмы.

Женский гвалт, видимо, был услышан даже в чабанской мазанке и заставил ее прибежать сюда.

Амалия обернулась и не поверила своим глазам. В руках у Ирмы сейчас был именно ее Коленька.

– Дай сюда! – грубо и почти машинально протянула руки к сыну Амалия.

– Он слишком нервный, – пояснила Ирма.

– Ты за своими лучше следи! – вспылила Амалия.

В ее памяти опять всплыли неурядицы и склоки, царившие в их вагоне во время депортации, и ею вновь охватило огромное желание вцепиться Ирме в шевелюру.

– А ты язык свой придержала бы, – теперь уже Ирма перешла на враждебный тон, в котором звучали нотки удивления из-за неожиданного натиска обычно молчаливой Амалии.

– Когда ты наконец угомонишься? – угрожающе бросила Амалия. – А то я не посмотрю, что ты мать двойняшек.

В этот момент она осознала, что впервые не просто мысленно, а напрямую и открыто вступила в спор с Ирмой.

Ирма опешила, ее лицо окаменело, и она, не оборачиваясь, сделала пару шагов назад.

– Если мы сейчас юрту не поставим, то спать придется под открытым небом! – уже спокойным голосом обратилась Амалия к остальным немкам, крепко прижимая к груди Коленьку. – Так что замолчите и делайте то, что скажет эта бабушка.

Она указала рукой на казашку и с уважением спросила:

– Как прикажете вас величать?

– Калима.

– Вот! Калима нам плохого не посоветует.

В знак согласия женщины дружно закивали.

– И то правда, – пробасила Катрин, женщина внушительного телосложения. Она с осанистой походкой подошла и встала рядом с Амалией. – И так жить тошно, а мы тут еще друг друга грызем.

Ирма, заметно недовольная, отказалась забрать Коленьку, демонстративно фыркнула и скрылась в чабанском домике.

Калима, конечно, не понимала ни слова, но властный тон стройной и высокой немки, похоже, подействовал даже на нее. В том, что именно Амалия теперь будет здесь главной, она, кажется, не сомневалась. Бабушка уже не кричала и не плевалась, а спокойно объясняла устройство юрты.

– Кереге, – показывала она на решетчатые стенки.

– Кереге, – хором повторяла группа женщин.

Между двумя концами решетчатых стенок вставили и привязали босага – боковые стойки дверной рамы вместе с самими дверями.

– Ерик, – пояснила Калима.

– Ерик, – послушно вторили немки.

Но затем работа неожиданно остановилась.

– Опять что-то не так? – спросили женщины у Калимы.

– Мужик мне надо, – задумчиво ответила та.

Поначалу удивленные, женщины разразились звонким смехом, который эхом разнесся далеко вокруг.

– Не поздновато ли тебе? – открыто, хоть и смущенно, пошутила Фрида.

Калима, видимо, поняла, о чем именно подумали одинокие немки, и тоже расплылась в широкой беззубой улыбке. Затем, успокоившись, пояснила:

– Шанырак надо только мужики поднимать.

Она указала на необычную конструкцию, лежавшую на земле. Это было похоже на толстое деревянное колесо, утыканное отверстиями, с решетчатой крестовиной внутри.

– Это крыша юрта будет, – добавила она.

Катрин подошла к шаныраку, наклонилась, подхватила его и с легкостью подняла.

– А в чем проблема? – спросила она, пару раз подбросив метровое сооружение, словно жонглер. – Он же из березы, легкий. Я его и одна подниму.

– Ойбай! – испуганно вскрикнула Калима. – Шанырак нельзя падать и ломать!

– Положи на место! – строго потребовала Амалия, стоявшая неподалеку с младенцем на руках. И с улыбкой добавила: – Катрин, ты хоть и самая сильная, но на мужика не тянешь.

Снова раздался заливистый женский смех. Лицо силачки вмиг покрылось алой краской смущения и, отмахнувшись рукой, она, наигранно обидевшись, лишь бросила им:

– Какие же вы дуры бабы!

Калима, как могла, пояснила немкам, что у казахов много традиций, совершить которые обязан исключительно мужчина: как правило, имя новорожденному должен дать почтенный аксакал или мулла, благословение или благодарственную бата за столом тоже произносит хозяин дома, зарезать животное или поднять тот же шанырак – традиционно было не женских рук дело.

В тот момент Амалия посмотрела в сторону мазанки и ее вдруг осенило:

– Так, а пастух? Он же мужчина?

– Чабан в степь уехал, баранов пасет, – с сожалением отреагировала Калима, – а Тимур назад аул пошел.

Старушка почему-то вплотную подошла к Амалии и приподняв край пеленки заглянула в лицо младенца.

– Твой бала сын? – неожиданно поинтересовалась она.

– Сын. А что?

Амалии пришлось «мужскими» ручонками Коленьки чисто символически обхватить длинный шест с развилкой на конце, в разветвление которого Катрин повесила дырявый обруч. Остальные женщины аккуратно засовывали в отверстия конструкции многочисленные жерди, на обоих концах специально слегка загнутые. Совместными усилиями на шесте и жердях обод был поднят над серединой остова юрты. Верхнюю часть решетчатой стенки жилища, куда вставили и привязали поддерживающие купол жерди, снаружи по линии стянули широкой тканой полоской.

– Баскур, – назвала ее Калима.

– Баскур, – хором вторили ей немки.

Удовлетворенная сделанным, Калима с кряхтением уселась в тени арбы. Положив себе на вытянутые ноги Коленьку, она плавными ритмичными движениями бедер укачивала младенца и лишь изредка певучим голосом называла в данный момент используемые части юрты:

– Туырлык, узюк, тундик…

К вечеру на фоне ярко оранжевого заходящего солнца красовалось готовое серого цвета куполообразное жилище кочевников. Женщины поспешили забрать из чабанского домика каждая своего ребенка и мечтали сейчас лишь об одном: побыстрее освободиться от грудного молока и лечь спать. Но Акжибек остановила их. Из кармана своего длинного зеленого камзола она достала свернутый из газеты небольшой кулек и, развернув его, высыпала себе и Калиме на ладонь что-то белое.

– Шекер – сахар, – пояснили немкам, – вы стой пока, не ходи.

Калимжибечки одни вошли в юрту и обходя ее вдоль круглых стен, оставляя на земляном полу щепотки белой сладости, на казахском языке нашептывали то ли заклинания, то ли молитвы. В распахнутые двери группа немок завороженно следила за старушечьим чародейством. Значимость момента, кажется, действовала даже на грудных детей, которые уже не пищали, хотя безумно хотели есть.

Завершив обряд, Калима вышла и пояснила, что таким образом нужно задобрить домашних духов и попросить их оберегать мир и достаток его домочадцев.

– Теперь заходи жыть, – широким жестом пригласила Калима.

Немки разом и торопливо протискивались в узкие и низкие двери юрты, стараясь первыми занять лучшие места подальше от входа. Из мазанки чабана принесли многочисленные кошмы и коврики, пестрые разноцветные одеяла и подушки. Все понимали, что лежать предстоит на сырой земле, поэтому спешно и жадно разбирали эти предметы.

Не успела Катрин разместиться рядом с Амалией, как перед ней возникла Акжибек и поманила ее рукой:

– А ты со мной идем. Отдай твой бала соседка.

– У меня девочка, – вставая пояснила Катрин, – Росвитой назвала.

Вскоре мать девочки и Акжибек вернулись в юрту. Катрин несла в руке клубящееся паром ведро, а Акжибек держала в руках большой половник и запеченные лепешки. Незнакомый, но аппетитный запах вмиг заставил встрепенуться немок, валившихся с ног от усталости, наполнил изголодавшиеся рты слюной, а животы громким ворчанием. Не мудрено, ведь сегодня это было их первой и единственной горячей пищей. Утром в лагере им на дорогу дали лишь по кусочку хлеба и одной вареной картофелине.

– Айдате кушать! – стуча по ведру половником пригласила Акжибек.

– Наша Акжибек и нянька и повар хоть куда! – громко похвалила старушку Ирма. – Везде успевает.

Благодарная и одновременно застенчивая улыбка на секунду осветила черное лицо казашки. Акжибек поспешила прикрыть ладонью рот с парой оставшихся пожелтевших зубов.

Амалия достала из холщового мешка тарелку, а из-за пазухи ложку. Почему-то у всех женщин во время депортации, а потом и на зоне стало привычкой как драгоценность хранить столовые приборы именно там.

В наступивших сумерках невозможно было разглядеть, из чего была сварена похлебка. Да и мало кто этим интересовался. Дружное чавканье раздавалось в юрте.

– Сырая вода из озеро не пить! – наказала на прощание Калима. – Сперва надо варить.

– Кипятить, – решила поправить казашку Фрида.

– Бәрі бір, – отмахнулась от нее старушка, – Мне по барабан. Ты от понос не сдохни.

– Да, кстати, а где здесь туалет? – спросила Ирма.

– За юрта какать будешь, – ответила ей Калима.

– Это шутка?

Старушка лишь пожала плечами и, подхватив под руку Акжибек, увела ее восвояси.

– Первый раз буду спать в доме без углов, – легла на разноцветный, сшитый из лоскутков тонкий матрас Катрин и накрылась с головой одеялом…

Отверстие в центре свода юрты – единственное окно кочевого жилища. Зимой сквозь него выводят трубу от печки. В эту же ночь оно было свободным.

Несмотря на усталость, Амалия долго не могла заснуть. Она любовалась казахстанским небом, особенно низким, усеянным миллионом огромных и ярких звезд. Невольно она подумала о счастье: светит ли оно ей?

– Что значит "пропал без вести"? – теребили эти вопросы ее сознание. – Давид же не воевал один в пустыне. Куда смотрели командиры и начальники?

Амалия еще какое-то время бессмысленно перебирала все возможные варианты исчезновения солдата, пока не дошла до самого страшного:

– А может, его снарядом… да на мелкие кусочки разорвало?!

От ужаса она резко прикрыла рот и поспешно попыталась прогнать эту мысль прочь. Потом, нежно обняв и еще ближе прижав к себе двухмесячного Коленьку, она достала из-за пазухи деревянную резную фигурку – единственное, что у нее осталось от отчего дома. В начале войны, узнав, что она беременна, Амалия сразу разыскала в одной из комнат совхозного барака их семейную колыбель и принесла ее в свой угол в общежитии. А перед их выселением из Поволжья, догадываясь, что не скоро, если вообще, вернется назад, и понимая, что столетняя люлька безвозвратно испортится, она закусила губы и простым ножовочным полотном вырезала одну фигурку. Этого ангелочка она сейчас положила поверх пеленки сына, при этом тщетно пытаясь подавить в себе внезапно нахлынувшее рыдание. И все же не удержалась… Тихим эхом ответил ей плач, наполнивший всю юрту…

Амалия проснулась рано. Коленька разбудил ее – захотел есть. Спешно дав грудь ребенку, она оглядела юрту. Горки спящих под одеялами были покрыты тонким налетом инея, и над ними поднимались облачка теплого дыхания.

– Надо будет огонь разжечь, – подумала молодая мама, заканчивая кормить сына и неохотно вылезая из-под теплого одеяла, – вот только где здесь дрова найти?

Она вышла из юрты и, поеживаясь от холода, невольно залюбовалась просторами ровной и пустой степи, на горизонте которой уже светилась полоска восходящего солнца. Его первые лучи спешили согреть всё замерзшее. Амалия с наслаждением подставила лицо к их теплу. Прелесть пробуждения всегда в том, что оно приносит радость.

Чабанская точка располагалась на легком склоне неглубокой, но вытянутой долины. Здесь нашли укрытие от степных ветров маленький домик чабана и два плоскокрытых, длинных барака для содержания овец. Амалии понадобилось время, чтобы вспомнить и правильно перевести на русский название хлева.

– Овчарня, – с облегчением наконец-то ответила она.