Кто-то теряет, а кто-то находит и при этом ловко ловит рыбку в мутной воде международной политики.

Но для пропаганды простого немецкого народа точно не важно, как им расскажут историческую правду самые честные, демократические СМИ, так они и будут настоящую историю своего поражения знать.

Вон как почти две трети японцев уже в мое время оказались уверены, что именно тоталитарный СССР на них атомные бомбы сбрасывал, а совсем не Белые добрые звездно-полосатые господа из-за океана.

Да вообще плевое дело – запудрить голову народу, если скупить за копейки в разоренной стране основную немецкую прессу и заплатить снова безответственным болтунам, настоящим предателям интересов своего народа.

Уж я-то за свою пятилетнюю службу в комитете на таких пассажиров насмотрелся, эти твари никогда не закончатся, пока есть спрос и исправно деньги переводят на заграничный счет в банке. Хорошо, что петь на допросах они начинают очень быстро по сравнению с настоящими фанатиками, не за одну идею все же страдают.

Правда, и Российская империя стала за время европейской войны гораздо сильнее, теперь ее население с захваченными землями наверняка до двухсот миллионов населения дошло. И армия неплохо вооружена, только особо эффективно воевать все равно не умеет.

С теми же финнами война оказалась, конечно, совсем не такая же, как развернулась по всей Европе.

Никаких больших сражений, только вялые перестрелки в лесах с финским ополчением, еще последовательное разорение хуторов казаками. Обычное приведение к покорности нелояльного населения, чтобы корона с головы рано или поздно свалилась.

Старая история с Первой мировой войной и революцией в России уже не повторилась на начало мая восемнадцатого года. Война вообще к концу идет, никто на Российскую империю уже нападать не подумает. Она сама ударит Германии с Австро-Венгрией в спину и снова за каким-то чертом заберет себе кучу земель с изначально нелояльным населением.

Возможно, еще и по уже почти разбитой Турции приложится. Чтобы потом побольше отвоеванных кровью русских солдат земель просто так отдать грузинам и армянам. За большое спасибо только отдать.

Не факт, что всего подобного не случится, но из просвистевшей совсем на тоненького мимо ужасной войны страна вышла здорово разбогатевшая на поставках зерна и сильно окрепшая в военном и промышленном плане.

Добавилось еще двадцать миллионов населения, родившихся в самой империи, хотя и убавилось уже пятнадцать за счет отделившихся очень по-разному Польши и Финляндии. Впрочем, все же потери населения немного поменьше вышли. Польше две губернии не отдали с литовцами, поляками и евреями вперемешку, а у финнов четверть хорошо обжитых земель тоже беспощадно оттяпали под шумок мировой войны.

Будет куда теперь безземельных крестьян переселять, предварительно вооружив их для самообороны списанными из армии винтовками. Хотя земли такие на Карельском перешейке по своей плодородности – только обнять и плакать.

Та же Финляндия не могла сама себя прокормить, меняя зерно на свои лесоматериалы всю жизнь.

Заодно теперь возбуждая реваншистские надежды финского народа, откровенно говоря, чтобы как-нибудь в будущем их войска дошли до Свири и все себе вернули назад.

Армия начала переход на новые рельсы. Ведь теперь все люди, причастные к военной службе, даже всегда по жизни отсталые генералы в теории уже точно знают, какая она современная война – орудия, пулеметы, танки, аэропланы, мины, газовые атаки и прочие радости современной цивилизации.

Генералы теперь смогут легко сломить сопротивление здорово потрепанных немцев, а поляки станут встречать русские войска уже с огромной неподдельной радостью, как освободителей от германского тоталитарного орднунга.

Встречать с радостью, конечно, если они потом так же быстро уйдут.

Но, кажется мне, захватят русские армии и Лемберг, и Перемышль, и Вроцлав с Познанью до кучи. А вот насчет уйти вовремя – точно не получится, повесят себе на шею уже всю Польшу с Краковом и Штеттином включительно.

«Генералам-то чего не повесить, не на свою же личную шею постоянно такая проблема давить будет», – усмехаюсь я.

На государственную ведь шею.

А на свою только ордена за освобождение Польши потребуют у государя, всякие блестящие цацки с разными красивыми лентами, как уже вытребовали за героическую победу над Финляндией.

И станут радостно с обнаженными сабельками скакать на красивых лошадках под бравурные марши перед строями своих победоносных армий.

Как будто сами могут кого-то победить по уму эти седовласые, глуповатые и упертые детишки в блестящих мундирчиках?

Так что неумолимо продолжит подкладывать под свой самодержавный строй, и так на откровенных соплях едва держащийся, государь-император разные толовые шашки по просьбам и ходатайствам своих здорово неуемных до славы и почестей приближенных.

Пройдет ведь со временем, и очень даже быстро, эйфория от славных побед и завоеваний, а прежние проблемы у страны останутся, станут только накапливаться.

Нет у него качеств, необходимых самодержцу настоящему, так что вряд ли он усидит на своем троне до конца жизни.

Оторван совсем от жизни, не умеет и не хочет по своей глупой упертости спускать закипающий пар общественного недовольства своим заскорузлым строем.

Не учится император ничему однозначно, все решения принимаются сугубо неправильные и советчики у него такие же, не смогут они и даже не подумают спасать самодержавие в очередной критический момент. Просто тихонько отойдут в сторонку в нужную минуту, как произошло в семнадцатом году.

Как все случилось в прежней истории.

Испугав до смерти всю царскую семью предсказанным будущим и вылечив наследника, я смог заставить императора слушаться меня прямо, как настоящего мессию и отца родного.

Но раз ничего такого страшного в настоящем времени уже не случилось, теперь мое влияние на него начало очень быстро исчезать и уже устремилось к полному нулю.

А на мой комитет, своего единственного защитника и спасителя страны после тайных расправ с самыми явными агентами англосаксов, вообще постоянно нездоровую бочку катит. Только мой личный авторитет все еще спасал организацию от понижения в правах и прочих реструктуризаций. Теперь же, когда меня нет рядом, совсем некому окажется отстаивать полную свободу комитета в беспощадной борьбе с врагами страны.

Да и так его жалобами постоянно достают на жесткие действия моих архаровцев, а он печально уши развесит и слушает с утра до вечера, как слишком приличный по жизни человек.

Нет такого у него в характере, чтобы просто отдать четкий приказ всех, за кого слезно просят, допрашивать еще сильнее и жестче, тогда бы все просители сразу отстали. Чтобы задержанные во всем признались, еще очень правдиво рассказали, как Родину оптом и в розницу продавали, в том числе и про своих хлопочущих родственников тоже.

Подобное я ему тоже советовал, сгоряча, конечно, но император не стал прислушиваться к моим словам, как уже к очень многому в последнее время.

Так что не думаю я, что император спокойно досидит на троне. Прогнившее самодержавие уже совсем некому спасать из толковых людей, я там последний такой оказался. Остальные мои заместители личного доступа к телу государя вообще не имеют, поэтому донести до сознания императора спасительные идеи никак не смогут.

Вернул я все-таки на время страх к государству у самых дерзких и борзых скрытых или явных врагов империи, но вскоре он бесследно пропадет из-за того, что император изволит постоянно гневаться на своих верных опричников.

Свергнут его, скорее всего, сформировавшиеся и сплоченные партии политических наемников Запада и просто всяких проходимцев-болтунов. Последней его огромная империя останется здесь на европейском континенте после разрушения трех империй стран Оси, а по замыслам негласных хозяев мира – уже явно лишний рудимент абсолютизма получается.

«Ну и ладно, все в этом времени, что мог – я уже сделал, теперь пришла пора познакомиться с плодами рук моих. Кислыми или все же сладкими?» – еще раз напоминаю себе.

Ощутить, насколько они стали горькими или все же остались такими же сладкими, как казались в тот момент, когда я довольно тайно покидал столичный город Санкт-Петербург.

Который так и не стали переименовывать пока в Петроград, а Ленинградом, тем более, пока вообще не пахнет.

На мой союзный паспорт, дата выдачи которого переправлена на восемьдесят первый год, теперь можно не рассчитывать совсем. Вряд ли тут был Советский Союз, а если что-то такое и произошло, точно такого же паспорта уже не случится в истории.

Про все то, что случится после моего исчезновения, мне очень хочется прочитать поскорее. Как изменилась жизнь империи, Европы и всего мира из-за моего непосредственного вмешательства.

Не сделал ли я хуже прежнего?

Хотя, чтобы еще хуже получилось – уже очень трудно себе представить именно для России на самом деле.

Поэтому я не затягиваю пребывание в Храме, собираюсь, заряжаю Палантиры и на следующее утро выхожу под лучи хмурого осеннего солнца. И падающие с высоких небес еще не очень уверенно красивые снежинки.

За спиной рюкзак с парой Источников в давно пошитых толстых кожаных чехлах на всякий случай, еще один с фузеей остался прямо в Храме лежать. В рюкзаке еще немного еды, а в Храме ее немало осталось из того, что не испортится за несколько месяцев ожидания.

Если даже Братья внезапно придут в это время и фузею зачем-то заберут, все равно я рассчитываю, что в две тысячи двадцать восьмом году обнаружу в тайнике около Храма еще одну такую пушку, когда-то там спрятанную.

В Черноземье она мне точно понадобится. Много чего из ожидаемого не случается или пропадает, но вещи в Храме или около него все-таки остаются в наличии.

Только зачем им сюда приходить, в такое время и место, где у них уже никого из родных не осталось?

Чтобы не страдать лишнего от зимних холодов и снежного покрова я должен попасть хотя бы в середину осени в горы, чтобы добраться до людей, перезимовать положенный срок для выдержки своего времени пребывания и вернуться в Храм весной. Хотя бы в апреле–мае, раз в марте еще очень легко можно под снежную лавину попасть.

Да вообще по времени хотел перенестись как можно дальше, чтобы оказаться в возможно более развитой технологически цивилизации.

Одно дело – сороковые годы с малым количеством транспорта и реальными проблемами в перемещении по стране, совсем другое – уже девяностые, куда тоже мог бы перенестись. Но у меня существуют серьезные ограничения по времени, ведь тогда уже восемь месяцев добавится из-за лишних шести дней в каждом промежутке времени.

И тогда я окажусь в безлюдных горах в самый Новый год.

Что-то мне больше не хочется так рисковать и мучиться лишнего, пробиваясь пусть на лыжах или снегоступах, но все равно по шею в снегу.

Я в Храм из Кутаиси последний раз ехал на извозчике почти два с половиной дня, все проклял за время нудного пути, честно говоря, а свободный автомобиль в Кутаиси так сразу не смог найти. Да еще по местным буеракам он просто далеко не проедет однозначно, только тягловый и гужевой транспорт мне оказался показан в помощь в такое время.

Поэтому пришлось выставить счетчик в капсуле на тридцать делений вперед, что по итогу дает шестьдесят лет и шесть месяцев с небольшим.

«Теперь я оказался уже в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, где-то в конце октября», – напоминаю себе.

Ничем не менее подходящий отрезок времени для меня лично, чтобы ознакомиться с уже наступившим будущим.

Самое последнее время, чтобы выбраться их Храма без лыж или снегоступов. Еще возможно придется сразу же возвращаться обратно, все может случиться со мной в новом времени.

Быстрый спуск занял все те же три часа до косогора, где никакого дома с плантацией я не обнаружил, как прикидывал про такой вариант.

Добрался до снова такой же накатанной гравийной дороги и пошел в Они. По дороге меня обогнали и попались навстречу три машины. Два стареньких Рено и что-то немецкое вроде, не успел незнакомый шильдик нормально рассмотреть.

Да, теперь мне стало понятно – в Грузию привозят машины из Европы пятидесятых-шестидесятых годов вполне свободно.

А это значит, что она, скорее всего, совсем независимая страна сама по себе или все же осталась составе Российской империи.

Но в нее свободно везут машины из Европы, а такую свободу выбора крайне трудно представить себе при любом социализме.

Что же, даже сильно бэушная иномарка из пятидесятых-шестидесятых годов производства здесь в конце семидесятых – круть невозможная для тех же лет социализма. Явно более зажиточная жизнь у местных жителей, пусть даже только у некоторых из них, уже случилась по сравнению с временами построения самого справедливого общественного строя.

Рассматривают меня водители-грузины тоже с большим удивлением, что я хорошо чувствую по их взглядам, когда они притормаживают рядом со мной.

«А, разглядев, что я совсем не местный и точно, не их знакомый товарищ, уже не останавливаются, чтобы предложить подвезти до города», – говорю себе я.

Одет я простенько, обычные брюки и пиджак, свитер шерстяной, на ногах ботинки не приметные, на голове кепка серая. Сверху плащ, рюкзак за спиной, в руках посох. Одеждой вроде не выделяюсь, а вот лицом своим славянским точно свечусь.

Через час показался частный сектор Они, он же привел меня к зданию все той же красивой синагоги.

Синагога оказалась так же закрыта на замок, значит, в здешнем времени уже не нашлось кому запрещать тем же евреям уезжать в землю обетованную строить свой кошерный рай на земле. Еще в двадцатые-сороковые годы, наверняка, данный выезд произошел.

«Советского Союза здесь точно нет, впрочем, мне по одним только машинам стало сразу все хорошо понятно», – вздыхаю я.

«А чего ты вздыхаешь и заранее грустишь? – смеюсь я над своими ожиданиями. – Сам же все сделал именно так, теперь будешь расхлебывать лично!»

Прошел частный сектор примерно такой же, как раньше и вышел на немного знакомую площадь. Все здесь по-другому, нет прежней широкой площади, нет советских пятиэтажек вдали, один частный сектор и все построено без генерального плана.

Такое очень хорошо заметно по хаотичной планировке домишек и домов. Зато часто проезжают машины, я увидел несколько доисторических для меня шкод, весь ассортимент французов, пару итальянцев и еще несколько немцев.

Японцев и американцев нет, все малолитражки такие раритетные, многие из них я не могу даже узнать. Катаются не так часто, но раз в пару минут кто-то да проедет с тарахтеньем мимо меня.

Еще заметно, что смотрят все местные на меня с очень большим удивлением, прямо не верят своим глазам.

И смотрят только одни грузины, обмениваются на своем языке про меня словами, даже прямо пальцами показывают.

Явно, как-то нехорошо мое здесь появление удивляет жителей, долго в задумчивом одиночестве я тут определенно не прохожу.

«И что теперь делать? Денег местных снова нет, язык грузинский я не изучал, только чуть-чуть знаю», – поэтому думаю для начала продать пару золотых монет стоимостью по три и пять рублей из далекого царского времени, а именно самого императора Александра Третьего.

Значит, мне нужен местный ломбард или какой-то прошаренный нумизмат-перекупщик.

Захватил таких монет пару десятков с собой, золотые царские рубли – вещь универсальная, у коллекционеров точно хождение имеют. Всяко проще продать, чем дорогие украшения, еще вопросов они столько не вызывают.

С ними-то местные должны оказаться хоть немного знакомы, все-таки в те времена история у нас общая оказалась.

Долго хожу по маленьким лавочкам, пока не нашел все-таки что-то типа ломбарда-скупки, где сразу предъявил старенькому грузину сами монеты. Видно хорошо, что он здорово заинтересовался, ведь им уже сто лет в обед.

И еще немного говорит на английском, знает самые распространенные слова, я его понимаю с большим трудом.

– Хау мач долларс? – спросил, как смог, попросил написать на бумаге ответ.

Да, доллары здесь ходят и за тот же местный лари дают десять центов, то есть получается примерно десять лари за доллар.

«А что, американская валюта еще самая крепкая во всем мире, как оно и должно быть», – улыбаюсь я.

Впрочем, и российские рубли тоже могут оказаться ей под стать. Но когда я про них спросил, судя по ожесточенно отрицательно мотающему головой старику – подобная тема с рублями здесь совсем непопулярная.