Para ti, Mami

Для тебя, мама

© 2018 by Ingrid Rojas Contreras

© Jamil Hellu, фотография на обложке, 2025

© Змеева Ю. Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2026

1
Фотография

Она ссутулившись сидит на пластиковом стуле на фоне кирпичной стены. Выглядит паинькой, волосы разделены прямым пробором. Губ почти не видно, но ясно, что улыбается. И поначалу улыбка кажется искусственной, но чем больше я приглядываюсь, тем больше убеждаюсь, что на самом деле она беспечная и даже, пожалуй, какая-то безответственная. В руках у нее сверток с новорожденным, лицо у того красное, по-стариковски сморщенное; по голубому кантику на одеяле я понимаю, что это мальчик. Потом смотрю на мужчину, стоящего за спиной Петроны. У него пушистые африканские волосы, он красив, он вцепился в ее плечо своей проклятой рукой. Я знаю, что он сделал, думаю я, и мне становится дурно, но кто я такая, чтобы решать за Петрону, кого пускать на семейный портрет, а кого нет?

На обороте стоит дата, когда фотография была сделана. Я отсчитываю девять месяцев назад и понимаю, что ровно за девять месяцев до этого мы с моей семьей бежали из Колумбии и прибыли в Лос-Анджелес. Переворачиваю снимок и внимательно смотрю на малыша, разглядываю складки и выпуклости вокруг темной дыры его раскрытого рта, чтобы понять, смеется он или плачет, потому что точно знаю, где и как он был зачат, и оттого теряю счет времени и думаю, что это я виновата в том, что Петроне было всего пятнадцать, когда в ее животе поселились эти косточки. И когда мама приходит с работы, она не кричит (хотя видит фотографию, конверт и адресованное мне письмо от Петроны) – нет, мама садится рядом, словно снимая тяжелый груз с души. Мы вместе сидим на грязном крыльце дома на улице Короны в Восточном Лос-Анджелесе, молчим и сожалеем, глядя на чертову фотографию.

* * *

Мы были беженцами, когда приехали в США. Теперь вы в безопасности, радуйтесь, говорили нам. Постарайтесь ассимилироваться, говорили они. Мол, чем скорее мы станем такими же, как они, тем лучше. Но определиться с выбором было трудно. Америка была страной, которая нас спасла; в Колумбии мы стали теми, кем стали.

Для превращения в американца существовала нехитрая математика: надо было знать сто исторических фактов (назовите хотя бы одну причину Гражданской войны; кто был президентом во время Второй мировой?) и провести на североамериканской земле пять лет, никуда не уезжая. Мы выучили факты и никуда не уезжали, но по ночам, когда я закидывала ноги на стену и клала голову на подушку, я думала: а где моя родина сейчас, когда я лежу с задранными вверх ногами?

Когда мы подали на гражданство, мой акцент уже стал менее заметным, и это была единственная ощутимая перемена во мне за все время. Год нас игнорировали. Мы похудели. Поняли, как мала наша ценность, как ничтожны наши притязания в этом мире. После оплаты сборов за подачу заявления денег совсем не осталось, и идти было некуда. Потом нас вызвали на собеседование, устроили еще одну – последнюю – проверку и одобрили нашу заявку.

На церемонии показывали ролик с белоголовыми орланами и артиллерийскими залпами. Мы принесли присягу. Я спела наш новый гимн, и нам сказали, что мы теперь американцы. Другие новоиспеченные американцы ликовали, а я вышла во дворик и запрокинула голову.

Глядя на качавшиеся на ветру пальмы, я понимала, что в такой момент положено думать о будущем и представлять, каким радужным оно станет, но все мои мысли были о Петроне и о том, что, когда мы виделись в последний раз, ей было пятнадцать, как мне сейчас.

Я нашла ее адрес в старом мамином ежедневнике. Но адрес был неточный, просто описание, как найти в Боготе нужный дом: Петрона Санчес, инвасьон ¹ между 7 и 48 ул., 56 км, дом с кустом сирени. Я заперлась в ванной, включила душ и, пока ванная наполнялась паром, написала письмо. Я не знала, с чего начать, поэтому воспользовалась планом, которому нас учили в средней школе:

Шапка (3 февраля 2000 года, Чула Сантьяго, Лос-Анджелес, Соединенные Штаты Америки); уважительное обращение (Querida Petrona); само письмо должно быть написано простым и точным языком (Петрона, как поживаешь? Как семья?); не забыть разделить текст на абзацы и выделить их красной строкой (Моя семья в порядке. / Я читаю «Дон Кихота». / Лос-Анджелес – очень красивый город, но с Боготой не сравнится).

Далее нужно было переходить к прощанию, но я написала еще – что я чувствовала, когда мы бежали из Колумбии; как мы сели на самолет сначала из Боготы до Майами, затем до Хьюстона и, наконец, до Лос-Анджелеса; как я молилась, чтобы нас не задержала иммиграционная служба и не отправила обратно; как все время думала обо всем, что мы потеряли.

В наш первый день в Лос-Анджелесе солнце слепило глаза, и я уловила запах соли с океана. (Соль обожгла мне ноздри, когда я вдохнула.) Я написала целый трактат про соль, несколько абзацев, и никак не могла остановиться (Мы мыли руки с солью на удачу. / Мама экономила, боялась потратить все деньги, но соль покупала всегда. / Я прочла в журнале, что соль содержит костный порошок, и сначала решила, что это мерзко, но потом поняла, что и в океане полно костей животных. Песок на пляже тоже состоит из растертых костей, хотя бы частично.) В конце концов мне стало казаться, что «соль» – это что-то вроде кодового слова. Но я привыкла, написала я, и больше не чувствую запах соли.

Я завершила письмо этой фразой не потому, что так решила, а потому что слов вдруг не осталось.

Но я так и не задала единственный вопрос, ответ на который хотела знать: Петрона, что стало с тобой, когда мы уехали?

* * *

Когда от Петроны пришел ответ, я попыталась искать скрытые смыслы в обыденных строках – погода хорошая, к их дому в инвасьоне теперь ведет мощеная дорога, созрели латук и капуста.

Но в конечном счете было неважно, что ее ответное письмо состояло из банальностей, ведь все нужные мне ответы были на фотографии, которую она сложила пополам и вложила в письмо, а потом облизала конверт, заклеила его и вручила почтальону. Письмо проделало тот же путь, что когда-то проделала я, – из Боготы в Майами, потом в Хьюстон, потом в Лос-Анджелес, – и прилетело в наш дом, принеся с собой обломки прошлой жизни.

2
Девочка Петрона

Девочка Петрона появилась в нашем доме, когда мне было семь, а моей сестре Кассандре – девять. Петроне было тринадцать, и она окончила всего три класса. Она стояла у ворот нашего трехэтажного дома с потрепанным коричневым чемоданом в руке и в желтом платье, доходившем ей до щиколоток. Волосы были коротко подстрижены, а рот разинут.

Сад бездной простирался между нами. Мы с Кассандрой смотрели на девочку Петрону, прячась за двумя крайними колоннами нашего дома. Белые колонны вырастали из крыльца и поддерживали крышу второго этажа. Второй этаж навис над первым, как верхняя челюсть у человека с неправильным прикусом. Типичный для Боготы дом, имитация старинного колониального стиля: белый, с большими окнами, закрытыми черными коваными решетками, и крышей, выложенной сине-красными черепицами в форме полумесяца. Такие дома стояли на нашей улице в ряд, отделенные друг от друга садовыми стенами.

Не знаю, почему девочка Петрона смотрела на наш дом разинув рот, но мы с Кассандрой тоже разинули рты и уставились на нее с изумлением. Девочка Петрона жила в инвасьоне. Инвасьоны в Боготе располагались почти на всех высоких холмах: это были муниципальные земли, захваченные нищими и бездомными. Наша мама тоже выросла в инвасьоне, но не в Боготе.

Кассандра выглянула из-за колонны и сказала:

– Глянь, какое чудно́ е платье, Чула. И у нее волосы как у мальчика. – Ее глаза за очками округлились. Очки Кассандры занимали пол-лица. Огромные, в розовой оправе, сквозь них были видны все поры на щеках.

Мама помахала девочке Петроне с порога и выбежала в сад, стуча каблучками по плитке. Ее волосы подпрыгивали в такт шагам.

Девочка Петрона смотрела на маму.

Мама была редкой красавицей. Так люди говорили. Незнакомые мужчины на улице останавливались и рассыпались в комплиментах: какие восхитительно густые у нее брови, как манят ее темно-карие глаза. Мама не тратила часы на косметику, но каждое утро просыпалась и подкрашивала брови толстым черным карандашом, а раз в месяц ездила в салон и делала педикюр, и не уставала повторять, что не пожалеет на это никаких денег, потому что глаза – ее главная краса, а маленькие ухоженные стопы свидетельствуют о ее невинности.

Вечером накануне приезда Петроны мама разложила карты Таро тремя стопками на кофейном столике и спросила: «Стоит ли доверять этой Петроне?» Она задала этот вопрос несколько раз разными голосами и наконец почувствовала, что он идет от сердца; потом взяла верхнюю карту из средней стопки. Перевернула, положила перед собой; это был Шут. Ее рука застыла в воздухе: она уставилась на карту, лежавшую вверх ногами. Белый мужчина, улыбаясь и занеся одну ногу в широком шаге, мечтательно смотрел на небо; в руке он держал белую розу, а на плече висела золотая сумка. На нем были лосины, сапоги и летящее платье, как у средневековых принцев; у ног скакала белая собачка. Под ноги он не смотрел, а зря – он стоял на краю обрыва, еще полшага – и полетит вниз.

Мама собрала карты, перемешала.

– Что ж, нас предупредили, – сказала она.

– А папе скажем? – спросила я.

Папа работал на нефтяном месторождении в Синселехо, и точное время его возвращения предсказать было невозможно. Мама говорила, что ему приходится работать далеко, потому что в Боготе нет работы, но я знала одно: иногда мы ему о чем-то рассказывали, иногда нет.

Мама рассмеялась.

– Да ладно. Ты попробуй найти в этом городе девчонку, которая не связалась бы с хулиганами. Взять хоть Долорес с соседней улицы: ее служанка оказалась из банды, и они ограбили дом Долорес, все вычистили, забрали даже микроволновку.

Мама жирно подводила глаза, у края век стрелки загибались вверх. Когда она улыбалась, стрелки пропадали в складочке. Заметив мое встревоженное лицо, она ткнула меня в ребра.

– Ты слишком серьезная. Не переживай.

В саду Кассандра прошептала из-за колонны:

– Эта Петрона и месяца не протянет; взгляни на нее, пугливая, как комарик.

Я моргнула и поняла, что Кассандра права. Девочка Петрона вся съежилась, когда мама открыла калитку.