– Вы неправы про сокрытие тайны, – вслух размышляла Туреева. – Можно найти повод и отправить вас в деревню. Правда время не подходящее, лето кончается, вот-вот зарядят дожди.

– Господи! – заломила руки Елизавета де Вилье. – Да что мне за дело до дождей! Я б уехала куда угодно – хоть в глушь, хоть в тюремный замок, лишь бы там знать, что с ним всё в порядке.

– Ну, вот мы и добрались до героя нашего романа, – снова улыбнулась Мария.

– Простите, но имени его я вам пока не назову, – Елизавета гордо вскинула голову.

– И не надо, Лиза. Позвольте мне вас так называть? Пусть он будет господин N.

– Спасибо. Мария? Так? Спасибо за ваше терпение и такт. Вас мне послало небо! – гостья вздохнула, собралась с силами и начала свою повесть. – Мы познакомились два года назад, когда дома у нас была вовсе невыносимая обстановка. Случайно, на балу. Потом встретились на прогулке. Договорились ещё видеться. Это невозможно рассказать! Спустя пару встреч мы оба уже понимали, что никого важней друг друга для нас на всём свете нет и не будет больше. Мы понимаем с полуслова мысль, которую ещё не высказал другой. Мы одинаково думаем, одинаково видим и оцениваем многие вещи, мы любим одну и ту же музыку, стихи. Это как волшебство. Вы знаете, как это бывает, когда понимаешь, что по-настоящему живёшь, только, когда этот человек рядом? А всё остальное – только ожидание!

– Знаю, – тихо произнесла баронесса.

– Тогда вы поймёте меня! Он уезжал. Уезжал ненадолго и по поручению довольно обыденному – что-то о покупке дома, но не для себя, а для своих поручителей. Но меня отчего-то обуял вдруг такой страх, как будто мы расстаёмся на вечность. Он успокаивал меня, потом обнял. Потом…

– Не продолжайте! – Мария видела, что её гостья сейчас может снова сорваться в истерику. – Я сама могу представить себе, что было «потом». Я была замужем. Но, скажите… Он человек благородный? Из общества?

– Конечно! Как вы могли подумать иное! – возмутилась рассказчица.

– Тогда я не понимаю, почему бы ему не просить открыто вашей руки? Или у вас совсем не было времени? Или то кольцо, что сегодня…

– Нет-нет! Это кольцо мужское. Я носила его только на перчатку, всё боялась, что соскользнёт. Оно не залог любви, оно залог доверия между нами. Уезжая, чтобы всё же успокоить меня своим скорым возвращением, он отдал мне перстень – знак его статуса, который является и печатью одновременно. Он сказал, что цель его поездки – сообщить хозяину о том, что оговорённая ранее продажа не состоится и поэтому ему не потребуется скреплять никаких бумаг. Олонецкая область – это не так далеко от Петербурга. При всех дорожных случайностях мы отводили на поездку не более дней десяти-двенадцати. По возвращении я вернула бы ему перстень, а он открыл бы наши отношения всем, более не страшась никаких препятствий. «Выход всегда можно найти!» – сказал он напоследок. А вот теперь я не вижу выхода. И прошло уже три месяца. И какая-то женщина рядом с ним! – она снова зарыдала.

– Что же это за препятствие? – спросила Туреева. – Не может же быть, чтобы он был уже женат?

– Нет, – Елизавета пытливо посмотрела в лицо собеседнице, как бы прикидывая, можно ли той доверять. – Он не женат. Он – католик.

– О, боже! – выдохнула Мария и улыбнулась. – А вы, было, меня совсем уж напугали! Давайте думать в первую очередь о том, что подвластно нам сегодня. Я думаю, прежде всего, надо сообщить о вашем местонахождении домашним. Не так ли? Утром, не обнаружив вас, они могут поднять шум. Мой доктор будет хранить молчание, друг, которого мы пошлём с сообщением – тоже. За него я ручаюсь. Скажем, что мы с вами подружились и заболтались за полночь. При отсутствии у вас постоянного круга общения, я думаю, это будет правдоподобно?

– Тем более, я надеюсь, что это уже стало правдой? Да, Мария? – Елизавета с надеждой заглянула в глаза хозяйке дома. – Благодарю! Вы спасаете меня!

– Напишите пару строк отцу и ложитесь. Завтра мы подумаем, как быть дальше.

* * *

Взяв записку, Мария собралась уходить.

– Вы не подадите мне мой ридикюль, я хотела бы привести себя в порядок? – попросила Лиза.

– Конечно! И я пришлю горничную, она принесёт вам что-нибудь, чтобы переодеться на ночь. Хотите умыться?

Де Вилье кивнула, роясь в своем дамском мешочке, что подала ей со стола Мария, и вдруг застыла в немом ужасе.

– Что? – заметила это выражение лица хозяйка. – Что ещё случилось?

– Кольцо! Его здесь нет!

– Я не видела его, – отвечала Мария. – Даже не представляю, как оно выглядит. Вы, вероятно, так быстро потеряли сознание, что не успели забрать его у магистра?

Она позвонила в колокольчик и явившимся слугам дала распоряжения и на счёт белья, и по поводу поисков кольца.

Корделаки, уже почти заскучавший за закусочным столиком, заметил поднявшийся в доме переполох. Он только успел встряхнуться, исполнившись любопытством, как из дверей спальни к нему вышла сама баронесса.

– Этот бурный день никогда не кончится! – сказала она графу.

– Согласен! Пусть он длится вечно, лишь бы быть рядом с вами, – Корделаки чмокнул руку, протягивающую ему листок бумаги.

– Сейчас не до комплиментов. Поезжайте по этому адресу, постарайтесь не напугать родственников нашей подопечной. Легенда такая – загулялись, заговорились, осталась в гостях. Ни слова об обмороке! Всё легко и этак по-гусарски. Ну, вы умеете!

– Благодарю за доверие, мадам!

Тут к ним приблизился старенький дворецкий, осколок прошлых веков и правил.

– Что там, Гаврила Никодимыч, нашли? – баронесса явно относилась к старому слуге с почтением.

– Никак нет, барыня! Весь будуар перевернули. Все залы и лестницы осмотрели. Ковры поднимали. Нет, как нет никакого кольца! Другое что – вот то обнаружили!

– Что другое? Что это? Где нашли? – хозяйка взяла протянутый ей в виде свёрнутого свитка листок бумаги.

– Записка, по всей вероятности, – докладывал дворецкий. – Вскрыть не посмели, барыня. Нашли заткнутой за колчан охальника, прости господи!

Корделаки вопросительно посмотрел на Турееву, пока она бегло просматривала строчки послания.

– Ну, это подождёт до завтра, – решила она о письме. – Вот, как всё закрутилось-то, а, Никодимыч? Что вы так смотрите на меня, Корделаки? «Охальник» – это посланник обещанной магистром Венеры, она не дремлет уже, как видите. Ступай, Никодимыч! – отпустила она слугу.

– И я посланник, и он посланник… – пытался шутить граф. – Да! События устремились бурным потоком. То ли ещё будет!

– Вы видели у подножия лестницы скульптуру? – спросила баронесса. – Это дар моего свёкра – ещё во времена его знакомства с графом Юсуповым, он упросил того снять копию. Я так восхищалась этой композицией, что он подарил нам её к свадьбе. Никодимыч называет её «срамом» и запрещает стирать пыль в вестибюле незамужним горничным, «дабы не глазели».

– Амур, пробуждающий поцелуем Психею?

– Да-да, именно.

– Вы знаете, баронесса, а в чём-то я с Никодимычем согласен.

– Ах, граф! Припомните лучше, что вы ещё молоды и полны сил!

– Ваше пожелание как-то связано с сюжетом упомянутой скульптурной группы?

– Пфуй! Что это вы сегодня пошлите, граф? – поморщилась Мария Францевна. – Моё пожелание связано с тем, что вам предстоит съездить не в один, а в два адреса. Успокоив родственников мадемуазель де Вилье, вы отправитесь на постоялый двор у заставы и разбудите нашего магистра. Во всяком случае, вы должны успеть переговорить с ним до его отъезда из города, он собирался выезжать со светом, оттого и ночевал уже не здесь. Вероятно, по растерянности он прихватил с собой перстень, по которому делал предсказанье. Привезите кольцо сюда, голубчик, пока мадемуазель де Вилье находится у меня. Я вас не очень загрузила поручениями?

– Отвечу словами корнета. Я всегда к вашим услугам, мадам! – и Корделаки резво сбежал по лестнице.

* * *

Корделаки ехал верхом неспешным шагом по ночным улицам города. Отчетливо слышны были в тишине все четыре удара копыт о мостовую. Размеренный цокот стал чуть глуше, когда он проезжал по плашкоутному мосту, Васильевский остров остался позади. Ехать было недалеко – нужно было лишь миновать Исаакиевскую площадь, да свернуть в переулок. Старый собор уже разобрали, а новый только начинали возводить – кроме забора, окружающего место строительства, ничего нельзя было разглядеть.

А город оказался не так пуст, как думалось в начале пути. Вот навстречу всаднику показались редкие прохожие – двое подвыпивших мужиков что-то возбуждённо продолжали обсуждать прямо на ходу. Чуть позже Илье Казимировичу встретилась иная пара – тётка, одетая наспех, явно спросонья, тащила за шиворот упирающегося подростка. Тот постоянно оглядывался, и тогда она давала ему подзатыльник. Корделаки проследил за направлением любопытствующего мальчишеского взгляда, и сам явственно увидел, что небо за домами цвет имеет гораздо светлее, чем положено ему быть в столь поздний час. Тут, вылетев у него из-за спины, со звоном промчались мимо две пожарные подводы подряд и в происхождении зарева не осталось больше никаких сомнений. «Вот же не повезло кому-то!» – с неясной тревогой подумал наш посланец, и теперь ударов копыт стало слышно лишь по два – он пустил коня рысью.

Подъехав к указанной улице, Илья Казимирович увидел нужную ему ограду – чугунные ворота её были нараспашку, вокруг стояла толпа зевак, а во дворе усадьбы де Вилье раздавались крики, валил клубами дым и царила невообразимая суета. Горели они. Посреди размеренной работы пожарной команды, бестолкового мельтешения слуг и дворовых, стоял посреди двора, застыв в неподвижности, седой, но не старый ещё мужчина и с ужасом смотрел на вырывающееся из окон флигеля пламя. Вокруг него суетилась молодая дама в накинутом на ночное одеяние капоте, пытаясь увести его в дом.

– Михель! Пойдём, ты простудишься. Всё равно ничем помочь нельзя, делается всё возможное. О, боже! Если б знать! К бесу все эти ковры и сервировку, пусть бы было, как было, – её досада явно была искренней, а не плакала она и держалась только оттого, что опасалась ещё больше расстроить своего спутника. – Жила бы с нами! Это всё я, это всё из-за меня. А так – она всё одна, да одна. Гадала, небось, как всегда, вот свечку и не затушила…

– Иди, Лизонька, иди. Я тут постою, – совершенно не слыша, что ему говорит жена, оцепенело продолжал своё наблюдение кошмара обезумевший отец. А, по всей вероятности, это был именно он.

Корделаки понял, что несмотря на трагедию, ему придётся вмешаться. Он спрыгнул с седла на землю и не дождавшись никого из прислуги, сам привязал коня к прутьям ограды – тот мог взбрыкнуть и убежать от вида огня. Корделаки решительно подошёл к супружеской паре.

– Прошу прощения за визит не ко времени, но, думаю, моё сообщение будет сейчас как нельзя кстати, – Корделаки приветствовал пару, на миг опустив голову в поклоне. – Я имею честь разговаривать с бароном де Вилье, хозяином дома?

– Что вам нужно от него сейчас, молодой человек? Кто вы? Вы видите, у нас несчастье! – молодая дама всячески защищала мужа от новых потрясений. – Вы так не вовремя! Что за дела могут быть среди ночи?

– Простите, мадам! Я не представился. Илья Казимирович Корделаки, граф.

– К вашим услугам, граф, – продолжала диалог одна лишь мадам де Вилье, её муж по-прежнему находился в прострации. – Но, может быть, вы заедете в другое время? Пощадите нас. Неужели что-то может быть важнее и срочнее, чем… – и она перешла на шепот: – У барона там осталась дочь. Поймите же его состояние!

В этот момент к ним подбежал брандмейстер.

– Барин! Тётку какую-то вытащить удалось, – доложил он. – Тучная! Живая вроде, дышит. Угорела малость. Ты, барин, скажи – сколь народу в том здании ночует? А? Первый этаж мы прочешем, а на второй уж поздно, не обессудь, не пошлю я своих молодцов – за так сгинут. Это уж как выгорит всё, потом.

– Выгорит всё, – эхом отозвался академик.

– Михель! Михель! – схватила его за локоть и затрясла супруга. – Очнись! Кто ещё ночевал сегодня во флигеле? Вспоминай!

Она вгляделась в опустевшие глаза мужа, и, поняв, что нужны меры действенные, размахнулась и шлёпнула его всей ладошкой по щеке.

– Лизонька! Ты никогда не дралась прежде, – удивлённо обводил взглядом окружающих людей барон, постепенно приходя в себя. – Что? Что ты спросила?

– Кто там, кроме Лизы? – кратко переспросила жена.

– Так Кузьминишна, конечно. И Дашка с Глашкой. Да и то, если в людскую не ушли, как барышню уложили. Более никого не должно быть.

– Кузьминишна – это старая няня, её вы и спасли, – чётко докладывала мадам де Вилье пожарному. – Ищите, ещё две горничные девушки. И сама хозяйка, – тут она прикусила губу и почти расплакалась.

– Девицы две при входе, в первой комнате, говорят, сидели, ждали чего-то. Да задремали. Собака с ними ещё была, кудлатая такая. Всё тявкала, говорят, она их и разбудила. Все сами спаслись, выбежали сразу, как сверху потянуло. Напуганные ревут там… А, хозяйка… Спальня-то на втором? – тихо спросил он.

Баронесса кивнула, старый пожарник только зажмурил глаза. Тут Елизавета де Вилье разрыдалась, больше себя уже не сдерживая. Её муж, вернувшийся в разум, тоже понял этот молчаливый диалог, и сейчас должно было последовать что-то ещё более ужасное, но тут вмешался Корделаки.

– Господа! Выслушайте меня, это важно! Барон! Ваша дочь не ночевала во флигеле. Да вы понимаете меня? Слышите?! Её нет во втором этаже. Её вовсе тут нет сейчас. Вот письмо. Она собственноручно писала его на моих глазах с час назад. Живая и невредимая!

* * *

Над водой стелился туман, и робкий городской рассвет крался по улицам и площадям вслед за скачущим к окраине всадником. Корделаки до сих пор улыбался, вспоминая, как ему удалось вырваться из многострадального дома де Вилье, где сегодня ужас сменился случайной радостью, и откуда его никак не желали отпускать, считая посланником высших сил. Дочь в записке просила прощения у отца, за то, что без спросу посетила вечер баронессы. Она оправдывалась тем, что, зная пренебрежительное отношение всех домашних к её пристрастию к гаданиям, не посмела тревожить их просьбой сопровождения. И что любезная хозяйка оставила её гостить до утра. Мачеха прославляла своеволие падчерицы, а отец обещал поставить пудовую свечу за здравие баронессы и той гадалки, что выманила его дочь в роковой вечер из дому. Только это обстоятельство и позволило графу выскользнуть из благодарных объятий де Вилье – он объяснил свою спешку визитом к той самой гадалке, то бишь – гадателю, и был с благословениями отпущен.

Подъехав к постоялому двору, одновременно исполняющим и роль первой почтовой станции, граф увидел не свойственное такому раннему часу скопление народа перед входом. Различив полицейские мундиры, он дал себе слово больше ничему сегодня не удивляться. Здесь тоже явно что-то произошло или происходило в данную минуту. Корделаки спешился и пожелал войти, но был остановлен приставом и с пристрастием допрошен о цели визита. Граф лишь усмехнулся в ответ, напомнив, что не обязан отчётом, но может назвать постояльца, к коему имеет личное дело. Должностное лицо приняло доводы, но услышав имя и звание магистра, вместо того, чтобы успокоиться и пропустить случайного посетителя внутрь, округлило от возмущения глаза, а потом и щёки, засвистев в казённый свисток. Сбежались низшие чины, и Корделаки был задержан. «Тьфу, ты, неладная! – думал он, пока его под руки вели к начальнику. – Что ж за силы разбудил магистр своим гаданием, что они даже к нему самому дорогу застилают непонятного рода препятствиями?»

Начальником оказался знакомый Илье Казимировичу генерал, что само по себе вызывало разного рода недоумения. Сам обер-полицмейстер? В пять утра? По гостиничной краже поднят?

– Ну, слава богу! Хоть один вменяемый человек нашёлся, – обрадовался Корделаки. – Приветствую вас! Надеюсь, вы мне объясните, дорогой Кондратий Львович, что здесь происходит?

– Нет, это я попрошу вас, молодой человек, объяснить мне причину вашего визита сюда. И сдать мне все письма или иные послания, буде такие у вас найдутся! Добровольно. Дабы не подвергаться обыску, – генерал был строг и суров, и знакомства своего никак не объявлял.

– С ума, что ль съехали все в этом городе? – Корделаки, не дождавшись приглашения, сам сел на стул у стены и заложил ногу на ногу. – Кондратий Львович! Вы же несколько часов назад изволили сражаться со мной в картишки на вечере у баронессы Туреевой? Ваши же дочь с супругой изволили мне вчера полчаса излагать историю вашего путешествия в первопрестольную! Что переменилось? Что за тон вы взяли нынче, дорогой обер-полицмейстер? Да! Сегодня явно странная ночь!

– Вы, видимо, не представляете насколько, молодой человек! – пожилой генерал промокнул платком испарину на лбу. – Подняли чуть свет! Меня! Извольте сказать без выкрутасов, что за дело у вас до московского магистра философии? Ведь именно им вы интересуетесь?

– Им интересуется одна дама, – снизошёл Корделаки до ответа не вполне выспавшемуся генералу. – А я всего лишь её посыльный.

– И что это за послание? Прошу передать его мне сейчас же! – генерал протянул руку. – И назовите имя пославшей вас дамы.

– Генерал! – граф порадовался, что Туреева не написала никакой записки магистру, а то ведь ещё и впрямь обыщут того и гляди. – Надеюсь, вы понимаете, что требуете невозможного? А послание – это вопрос. Но вам его тоже знать незачем. Что здесь, чёрт возьми, происходит?

– Да сядьте, сядьте, голубчик, – генерал утомился и понял, что ничего не добьётся таким образом. – Я, надеюсь, могу доверять вам, сударь! Происходит то, что кто-то сегодня уже задавал вопросы нашему приезжему гостю. Раньше вас. Причём с пристрастием. У него проломлена голова, а весь номер перевёрнут вверх дном. Так-то, молодой человек…

– Этого не может быть! – Корделаки, действительно, ожидал чего угодно, но не этого. – Это вы мне роман какой-то цитируете! Мы всё-таки в цивилизованное время живём, в столице! Девятнадцатый век на дворе! Какой допрос с пристрастием? Это гостиница! За стеной люди. Что ж, никто ничего не слыхал, что ли?

– Никто. Ничего, – отвечал понурый генерал. – Помогите, голубчик! Может ваше поручение как-то связано с нападавшими? Что произошло с того времени, как мы все разъехались от баронессы? Кстати, я отсюда поеду к ней, возможно, что-то кроется во вчерашнем её последнем сеансе для узкого круга. Ба! Да ведь вы были и там? Ну, рассказывайте, рассказывайте!

Илья Казимирович понял вдруг, что ему сей же час нужно защитить не только саму пославшую его Турееву, которая и так очень близко оказалась к происшествию, но и недомогавшую гостью, которую полиция может застать у баронессы и привязать к расследованию. А ещё и этот пожар! Нет. Слишком много всего накручено, чтобы подвергать подозрению и опасности слабых женщин. Сначала он должен сам во всём разобраться.

– Так магистр убит? – вопросом на вопрос ответил он генералу.

– Жив. Но очень плох, его уже увезли, надо было срочно оперировать. Но надежда есть, говорят. Нашли скоро – не успел истечь кровью. Без сознания, конечно, опросить не представляется возможным. Но, может быть, через пару-тройку дней…

«Тогда тем более!» – про себя подумал граф, а вслух сказал:

– Боюсь, я в этом вам вовсе не помощник, простите, генерал. Я знаю о вчерашнем вечере столько же, сколько и вы. А про мои ночные переговоры с дамами, ещё раз простите, но я ничего доложить вам не могу, уж будьте любезны понять. Заверяю вас только, что до отъезда магистра был уполномочен сделать у него одно забытое уточнение по предсказанию. Чисто женское любопытство, ничего более! Писем не имею – всё на словах, ибо пустяк. Но во всём остальном располагайте мною по вашему усмотрению, генерал! Я сейчас спешу в город, у меня там ещё одна встреча. Вы здесь надолго? Может что-то надо отвезти или передать? Вы ведь не станете меня задерживать?