Псалом 1

Ты ли тот, который должен прийти?

(Евангелие от Матфея, 11:2)

Точка бифуркации.

22 февраля 1917 года. Петроград

День этот начался на удивление рано. Как в печальные дни после кончины Царя-Миротворца, увеселения были запрещены, и благотворительный бал, устроенный накануне матушкой Марией Фёдоровной напоминал скорее помпезные старческие посиделки, нежели торжественный приём самого роскошного двора Европы.

День этот стоял серый и тёплый, никчёмный и незаметный, затерявшийся в бесчисленной череде таких же незначительных и печальных дней, которыми наполнена любая другая зима российской Ингерманландии. Покрытые инеем стекла придворных экипажей, снующие через парадный вход потоки сановников и дворян, свита и дипломаты, дамы в роскошных уборах — всё было как всегда. И всё же, в воздухе, словно насыщенном электричеством, именно в этот совсем незаметный день, зрело волнение, уколами страха пугающее чуткие натуры, способные уловить флюиды странных энергий, наполнявших воздух противоестественным напряжением.

Заговоры зрели всюду в Санкт-Петербурге — в роскошных квартирах дворян-демократов, в столичных особняках фабрикантов-социалистов, в апартаментах Великих князей и, конечно же, в царских дворцах.

Зимний в этот убогий, забытый Господом жалкий день, воистину блистал мистическим великолепием. Сверкая миллионами ламп, украшающих роскошные анфилады, он поражал гостей и проезжающих мимо жителей русской столицы гордыней своих фасадов, прелестью их убранства и… мёртвым холодом света, истекающего из окон в грязную, безликую ночь.

У Юсуповых и Долгоруких рекою лилось вино, в особняках бесчисленных аристократов горели не гаснущие электрические свечи. Князья похищали танцовщиц, в салонах обсуждали революцию и романы, в Александрийском для жителей великого города давали блистательный «Маскарад». Не пьесу, нет — настоящую фантасмагорию шика, с полудрагоценными декорациями, с гигантскими зеркалами и огромными картинами в золоте, как гимн безумной неге богатых российских сословий.

Где-то в Лондоне в это время стрелялись биржевые брокеры и содержатели магазинов, где-то в Штатах бастовали взбешённые локаутом металлурги, падали акции парижских банков и в недалёком Стокгольме на экстренное заседание собирал управляющих нефтяной магнат Альфред Нобель. Экономический кризис и чудовищная Мировая война шагали по Творению Божьему вместе, будто взявшись за руки, тяжёлой поступью сотрясая основы колониальных держав, собирая печальную дань в виде рухнувших трестов и остановленных производств, миллионов убитых солдат, покалеченных, раненных, вдов и сирот, изломанных жизней и потерянных состояний. Однако здесь в Петербурге, столице одной шестой части света, пирующей во время чумы, не было до этого дела.

Хоть потоп. И да здравствует революция!

Революция, впрочем, пока воспалялась опухолью только в мозгах безумных социалистов, а также, как ни странно, в роскошных салонах аристократии. Революция не выплёскивалась на улицы потоками митингующих и плотинами баррикад. Ночные проспекты, освящённые зябкою русской стужей, оставались полны покоя и тишины. Пока ещё — оставались.

От мистических огней Зимнего дворца, по тонкому снегу, выпавшему вчера и едва припорошившему землю свежим, нетронутым сверкающим полотном, на каменную брусчатку Эрмитажа и Набережной через ворота, украшенные латунными вензелями, выехала одинокая карета. В окружающем царстве кладбищенского покоя, где ночная тишина звенела в ушах почти физически, это скрипучее творение инженерной мысли выглядело нелепо и неуместно. Деревянные рессоры жалобно стонали под тяжестью кареты, из ноздрей взмыленных лошадей вырывался пар. Николай Второй, затаившийся за плотными шторами своей повозки – самой убогой, которую только смогли отыскать во дворце, давно пересевшем на «самобеглые коляски» и «самокаты», которые снобы-аристократы с важностью именовали «автомобилями„ - едва приоткрыл на окне каретной дверцы край занавески. Через узкую щель в подёрнутом морозным узором стекле перед ним разворачивалась столица – умиротворённая, спящая, припорошенная девственным белым снегом.

Императорский моторный экипаж, машины сопровождения, а также конный эскорт из полуроты казаков лейб-конвоя в алых черкессках вопреки обыкновению сегодня остался в Зимнем дворце. Рядом с Николаем сидело только два человека. Один — высокий, надменный мужчина, с немного безумным взглядом, звался графом Владимиром Борисовичем Фредериксом, второй — узкоплечий, худой, но при этом крепкий, — Володей Воейковым, флигель-адъютантом Его Величества. Воейков дремал.

Измученный минувшей бессонной ночью, я отвернулся от обоих спутников и чуть прикрыл воспалённые от трудов глаза. Тело царя все ещё стискивало меня неудобством и непривычкой, однако, учитывая, что прошли уже сутки от вторичного возрождения, я начал к нему медленно привыкать. Его Императорское Величество, Божьей Милостью Николай Вторый, Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, Государь Туркестанский и прочая и прочая и прочая, вопреки моим ожиданиям оказался вовсе не субтильным бородатым доходягой, каким я его представлял по отрывочным сведениям, а вполне крепким, пусть не высоким, но физически сильным мужчиной.

В Санкт-Петербург, вернее в благоприятную Точку бифуркации, призванную изменить движение истории человечества, мы с Каином прибыли вчера вечером, если, разумеется, подобное определение времени подходит для описания темпоральных перемещений. Весь прошлый день был занят аудиенциями, а также никчёмной дипломатической болтовней, и сейчас истекал примерно двенадцатый час нашего пребывания здесь.

Высадку в прошлое я вспоминал со страхом и содроганием. Шагнув в портал, мы с Каином погрузились во тьму, затем окружающее заполнили всплески пламени и жгучая боль. Как позже пояснил мой полубожественный спутник, его машина не могла перемещать во времени материальные предметы и переносила в прошлое только чистую информацию, — некий сгусток сигналов, способных вместить в себя матрицу памяти человека. Принцип подобного переноса остался для меня непонятен, но объяснение я принял с лёгкостью, поскольку оно согласовывалось с моими ущербными познаниями в физике. Материя сквозь время не транспортируется, но вот душа человеческая — вполне.

Как бы там ни было, с телом-роботом, я распрощался. Было странно, но индивидуальная память моя с одинаковой лёгкостью могла размещаться как в электронном мозге алюминиевого андроида, так и в человеке из прошлого. Я не вполне понимал, что именно произошло с личностью Николая Второго после «подселения», но на данный момент это меня совершенно не беспокоило, ибо иных впечатлений хватало с переизбытком.

Тёмный куб Каина соединял свойства нейронного сканера, передатчика информации и крематория. Куб снял с нас матрицы личности, а сами тела — уничтожил, обратив в пепел. На долю секунды меня захлестнула боль, мир заслонили яркие всплески пламени. Затем, машина перебросила наши матрицы в заранее выбранные тела. Я не знал, копировалась ли полностью моя личность, или только набор воспоминаний, позволяющий Николаю Романову отождествлять себя с Ники из Антарктиды, но одно уловил хорошо: техника Каина не позволяла перебрасывать сквозь время материю, но материальный мир при этом менялся реально. Пусть в прошлое переносилась только матрица хронокорретора. Но с момента появления матрицы в голове «местного» реципиента, нить времени обрубалась.

Место, куда мы прибыли, не являлось «альтернативой» или «параллельным миром». Мы с Каином находились сейчас в 1917 году единственно возможной земной истории. Мы были в прошлом моей планеты — на самом деле. И будущего, из которого мы явились, отныне просто не существовало!

***

Как это было возможно, и каким образом теория перемещений в прошлое сочеталась с наличием в будущем родных миров Каина, где обитали его соплеменники, никто не объяснял. Каин разглагольствовал об энергетических сферах, что защищали миры хронокорректоров от темпоральных изменений на других планетах, а также о Теории изоляции, согласно которой каждая звёздная система существует в своём локальном времени. Совершенно независимо от прочих звёздных систем — до выхода местной цивилизации в дальний космос. В подобном урезанном объяснении оставалась уйма неясностей, но переспрашивать я не стал, поскольку после перемещения, меня поглотили куда более насущные вопросы.

Меня волновало, как Каин вообще мог предлагать оставить меня в покинутом будущем? По его собственным словам, при перемещении матриц это будущее исчезало. Останься там — и я бы просто перестал существовать! Подобные размышления бросали тень на искренность моего воскресителя. А эта искренность, между тем, служила единственным фундаментом моей личности.

Ещё более меня беспокоила связь между Точкой фокуса, куда мы прибыли и планом Каина по спасению жизни на планете Земля. На первый взгляд между ожидаемой здесь революцией и вымиранием биологических видов через миллионы лет не существовало никакой взаимосвязи, выводы Каина казались абсурдом, однако хронокорректор не спеша объяснил мне всё.

Оказалось, наш мир не был единственным, в котором металлический бог, выискивал кости и черепки для археологического собрания. Каин занимался своим ремеслом долго, и мёртвых планет изрыл множество. По большей части, погибшие миры являлись могилами цивилизаций, не сумевших выбраться в космос. Не все из таких народов гибли в междуусобной войне как мы, очень многие вымирали от нехватки ресурсов и загрязнения экосферы, но повсюду результат был один — непригодный для дыхания воздух, исчезнувшие или отравленные моря…

Сохранение жизни и распространение её за пределы планеты зависело, по словам Каина, от сохранения цивилизации — как сохранение огорода зависит от наличия на нем фермера. Жизнеспособность цивилизации, в свою очередь, была завязана на выход в космическое пространство. Шагнувшие к звёздам имели шанс выжить, все прочие — только шанс умереть.

Рывок в дальний космос был труден необычайно. Он являлся титаническим, почти невозможным усилием, требовавшим напряжения всех сил и ресурсов планетарной цивилизации. Помимо промышленного и научного потенциала, важнейшим условием такого «напряжения» являлось наличие общей планетарной власти. Формула выживания, таким образом, оказалась безумно проста: перед дорогой к звёздам планета нуждалась в объединении!

Консолидация мира могла идти разными путями. Редко — путём добровольного слияния государств, и значительно чаще — кровавыми войнами и бушующими всплесками миграций. Соль заключалась в том, что такое «объединение кровью» могло иметь место только в достаточно ранний период развития, пока уровень технологий не позволял создать оружие, способное уничтожить саму цивилизацию — как ни смешно — в той самой войне за объединение.

Пустынный пейзаж в оставленном будущем наглядно свидетельствовал, что человеческий род не преуспел в этой гонке. Обрывки памяти подсказывали, что в истории планеты Земля, было несколько разных эпох, когда одна или другая могучая нация могли объединить весь мир силой оружия или культуры, однако… этого не произошло. С течением веков население росло и места становилось все меньше. При этом мы не смогли выйти в космос, но умудрились создать чудо-оружие. Результат катился под моими ногами в оставленном будущем миллиардом снежинок, гоняемых ветром по бескрайним равнинам планеты-кладбища от экватора к полюсам.

— Время гибели вашей расы я датирую примерно 2060 м годом человеческого летоисчисления, — вещал Каин и его голос звучал холодно и методично, будто скальпель, рассекающий ткань времени, – Извечное противостояние Востока и Запада, чудовищная перенаселённость и истощение ресурсов сперва породили тлеющие очаги конфликтов, которые затем, словно огонь по сухой степи, переросли в глобальную схватку на выживание. Вы так и не успели объединить всю планету, не сумели совершить рывок к звёздам, но зато довели до совершенства искусство самоуничтожения — создав ОМП, причём одновременно в нескольких государствах. И этим подписали себе приговор.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в моё сознание.

— В условиях, когда технологии убийства опережали мудрость правителей, только единая Мировая Держава могла удержать человечество от падения в пропасть. География Земли, баланс сил великих держав — всё говорило о том, что объединение было возможно. Но… в дело вмешался хаос. Фактор случайности, во многом определяющий, как это ни странно, прогресс или гибель цивилизаций.

Каин резким жестом указал на окно, будто этим движением обозначал весь окружающий нас новый мир.

— Фокальная Точка, в которую мы переместились сейчас, расположена на рубеже двух веков — за полтора столетия до гибели человеческой расы. И за пятьдесят лет до создания ОМП. Этот краткий период… я именую его Экстремальным Отрезком — последний шанс для хронокорректора. Шанс сковать раздробленный мир в единый кулак, перенаправить энергию цивилизации не на самоистребление, а на прорыв в звёздам. И всё, что происходит вокруг нас сейчас — не фон, а ключевые элементы мозаики, которую нам с вами предстоит собрать.