«Вокруг уже давно весна…»

 
Вокруг уже давно весна,
А на суровом ясене – ни почки;
Лишь прошлогодние серёжки
Болтаются непроснувшейся
Колонией летучих мышей.
 

«Мелькают кровавые волчьи морды туч…»

 
Мелькают кровавые волчьи морды туч
Над преющей тушей заката;
И лютостью уже закроилась душа,
Пошла бередиться,
Избрызгана липкими пятнами.
 

«Цветочек мать-и-мачехи…»

 
Цветочек мать-и-мачехи
Подозрительно косится
На мха мохнатую глыбу:
«Не знаешь, чего ждать от него —
Дикий какой-то!»
 

«Что за чудесная чаша* —…»

 
Что за чудесная чаша^[3] —
В неё влились кусочки неба,
Сверхдышащая клейкость почек
И все оттенки скромные
Вкрадчивой ранней весны!
 

«Пусть в моё окно…»

 
Пусть в моё окно
Войдет день такой силы;
Что родит во мне строки,
Огненным смерчем
Мир колыхнуть способные!
 

«Отчего так захотелось нестерпимо…»

 
Отчего так захотелось нестерпимо
Пощекотать ладони
Цветами будущей весны?
И дрожь сошла разяще
Лавиной к самым пяткам…
 

«Столько крови высосало солнце —…»

 
Столько крови высосало солнце —
Налилось, раскрасилось, тяжко тащится
Тучной довольной пиявкой,
Что вот-вот сорвётся, —
Накренилось уже даже небо!
 

«С поистине собачьей…»

 
С поистине собачьей
Преданностью
Бросаются ко мне каждое утро
Орхидеи, как маленькие пёсики,
Высунув нежные розовые язычки.
 

«Луна что табакерка древняя…»

 
Луна что табакерка древняя
С искусной костяной резьбою;
Кто крышку сковырнул с неё
Корявой пядью перелётных птиц,
Небрежно приоткрыл манящий
                                            ящичек Пандоры?
 

«Крыши греют довольно…»

 
Крыши греют довольно
Свои кожи змеиные при свете луны —
Выползают удавы жуткие,
Пока все спят;
Не дай бог, увидеть такое пугливому чаду.
 

«Как нежно играет уже созревшая луна…»

 
Как нежно играет уже созревшая луна
С податливыми, тёпленькими тельцами
Змеиных копошащихся крыш;
Щекочет и массирует
Своих соглядатаев верных.
 

«Крыша мистически плещется…»

 
Крыша мистически плещется
Под яркой блестящей луной,
Как таинственный пруд;
А труб силуэты мрачнеют в отсветах,
Точно хищные выпи.
 

«Как нежно играет уже созревшая луна…»

 
Как нежно играет уже созревшая луна
В отсветах крыш заворожённых,
И, хотя сейчас сухо,
Сразу мерещится плеск волн,
Задумчивый и мерный.
 

«Полузаметный серый диск луны…»

 
Полузаметный серый диск луны,
Как морда страшная морского чёрта,
Мрачно удит кого-то в пучине,
Играя манящей серповидной
Приманкой месяца.
 

«Я жду сжигания…»

 
Я жду сжигания
Сухой травы весной,
А листьев – осенью;
Быть может, и во мне
Ненужное истает.
 

«Мелькают белейшие пуанты…»

 
Мелькают белейшие пуанты
Рядками, как в классе балетном, —
Разучивают без устали новые па
Полевые фиалки,
Пока ссохлась грязь.
 

«Как далеко уходят в небо…»

 
Как далеко уходят в небо
Бесстрастные волнорезы тополей,
Бесконечно обросшие ракушками почек —
Отчаянно возмущаются вороны на них,
Едва их обдаст ливня волною.
 

«Чумазое солнце…»

 
Чумазое солнце
Недовольно щурится
Сквозь гаревые облака —
Никак не поймёт, что же жгут,
Откуда эти зольные тучи.
 

«Чумазое солнце…»

 
Чумазое солнце
Протискивается опасливо
Сквозь гаревые тучи;
Видно, хотело незапятнанным явиться.
Не тут-то было!
 

«Растет метёлочка усов, отброшенных…»

 
Растет метёлочка усов, отброшенных
Кошками, что втыкаю в нэцкэ, —
Так убывает их время…
Грозно-неумолимо жиреют,
Разъедаются эти часы…
 

«Я скорбным жнецом, неумолимым…»

 
Я скорбным жнецом, неумолимым
                                                     часовщиком
Вставляю опавшие кошек усы
В весёлое, уютное, причудливое нэцкэ
                                                        на полке —
Как же так… они уйдут, а оно останется…
Переживёт, поди, и меня…
 

«Тополя гордо высятся…»

 
Тополя гордо высятся
Среди холодного апреля —
Настоящие готические башни,
Колючие пинаклями,
Все в крупных завязях почек.
 

«Колючие готические башни тополей…»

 
Колючие готические башни тополей,
Все в свежих почках,
Величаво стоят волнорезами
Среди апрельского ненастья —
О них разобьётся любая гроза.
 

«Лежать в лесу и время ускорять…»

 
Лежать в лесу и время ускорять;
Прочувствовать пытаться,
Как всё живое тут влечётся к солнцу,
Растенья прорастают сквозь тебя,
И вызревает угол зрения в тебе иной.
 

Противоток

 
Голые ветви, чёрные хищные вены,
Так жадно тянутся к теплу —
Выкачать из воздуха соки —
И в мрачные глубины земли
Их зловеще отправить.
 

«Тени полосато разлеглись…»

 
Тени полосато разлеглись
По террасе ночной,
Сверлит и сверлит меня
Пронзительно угольными глазками
Хитрая морда барсука.
 

«Солнце уже так окосело…»

 
Солнце уже так окосело,
Что еле на локтях поднимается
И держит голову;
Даже тени от муравьев вдруг выросли
Могучими да значимыми…
 

«Вот в воздухе повисли капельки…»

 
Вот в воздухе повисли капельки
Душисто-сладкой народившейся листвы;
И, кажется, лёгкие,
Наконец, наполнились, как надо,
Правильной субстанцией,
Словно глотнул из чашечки особенной
На водах целебных! Ах, весна…
 

«Луна, уютно мурлыкая…»

 
Луна, уютно мурлыкая,
Вынырнула из-под одеяла облачков;
Но всё ещё зевает,
Потягивается лениво —
Как спалось, дорогая?
 

«О, как прекрасна…»

 
О, как прекрасна
Мантия белого осьминога,
Накрывшего Фудзи!
 

«Закат…»

 
Закат
Словно небо до крови
Расковыряло себе нос
И пытается заткнуть его,
Комкая салфетки-облака.
 

«Безвольной мошкарою…»

 
Безвольной мошкарою
Люди впаяны
В тягучий будней янтарь —
Кто-то совсем затвердел,
А кто ещё копошится о чём-то.
 

«Эти оби* что эманация божества —…»

 
Эти оби^[4]что эманация божества —
Даже черствейшие средь нас
Вот-вот раскроются пышным букетом;
Нервно волнуются уже, им неуютно —
То красота привычный жухлый мир
                                                раскачивает их.
 

«Оби – определённо небесные ступени…»

 
Оби – определённо небесные ступени;
Начало лестницы,
Ведущей к вечному;
По ним можно уверенно и дерзновенно
Восходить к Красоте.
 

«Раскорячившись между туч…»

 
Раскорячившись между туч
На тонюсеньких ножках,
Висит японская луна —
Диву даешься, как покосилась;
Ведь у нас всегда ровно стоит!
 

«Какой кривой, покосившийся…»

 
Какой кривой, покосившийся,
Хмельной месячишко, совсем мальчишка,
Выплыл из-за тучки японской
Смешно и радостно —
А ведь у нас он всегда так статен и горд!
 

«Тысячи странников…»

 
Тысячи странников
Внизу у подножья
Молят божеств лишь об одном:
Чтобы Фудзи, хоть ненадолго,
Явила свой сказочный лик.
 

«Щербатые набережные петербургских…»

 
Щербатые набережные петербургских
                                                           каналов,
Сварливые старые девы,
Брюзжат и брюзжат —
Но по-своему радуются жизни, как только
На них спотыкнётся очередной пешеход.
 

Петербург

 
Сколько дум моих
Вшлёпали волночки
В глухие берега канала,
Так отчаянно пытаясь
Мне что-то подсказать и дать ответ…
 

«Мы прямо присутствовали…»

 
Мы прямо присутствовали
При рождении Луны:
Сперва появилось сиянье;
Потом из тёмной, мохнатой горы
Вышла головка;
И вот она вся мягко вывалилась
Из жаркой утробы ночи;
Что нюхает её громким тёплым дыханьем
Доброй коровы – счастливая мать!
Облачками пеленает,
Нежно покачивает:
А хотите подержать младенчика?
 

«Как эластично тянется фонарь…»

 
Как эластично тянется фонарь
В отражении на мокром асфальте —
Вон вымахал уж на всю улицу;
Размяк от ливней, пластилиновый!
Но почему так отчаянно хочет
Непременно за угол заползти и узнать,
                                                           что там?
 

«Букет кокетливо тянул…»

 
Букет кокетливо тянул
Хризантемовые белые ручки,
Как барышня, что за вниманием охотится:
«Ах, слабость!
 Кажется, вот-вот упаду в обморок!»
 

«Величаво расселись тучи…»

 
Величаво расселись тучи,
Как на полевом совете полководцы,
Вокруг предводителя-Фудзи —
Тот не спеша рассуждает да слушает доклады
И даже белеющий шлем еще снять не успел.
 

«Какая роскошная матовость теней…»

 
Какая роскошная матовость теней
Вдруг разразилась велелепно пред грозою,
Едва туча заползла на солнце
Своей тушей тюленьей
С капризным желанием погреться,
Всё тепло его присвоить —
Но не подвластно оно —
Растворяет завесу, пробуравливает —
Стружки летят;
И оттого все цвета вокруг сейчас
С эффектом сочной сепии.