Читать книгу «Протокол Эльдорадо» онлайн полностью📖 — Илья Петров — MyBook.

Глава вторая

В которой Развязка ждёт начальство

Неделя до стыковки прошла на Развязке так, как проходит всякое ожидание начальства: все деятельно готовились, то есть нервничали и портили настроение друг другу.

Хозяин топливного терминала, Поликарп Поликарпович — человек таких объёмов, что в дверной проём входил по частям, и с голосом, под который удобно объявлять мобилизацию, — заперся в пультовой и сочинял речь вслух, на весь ярус. Сквозь переборку прорывались обрывки — про независимость, про то, что Развязка поила и грела этот рукав Галактики, когда никакой Корпорации и в проекте не было, и что он, Поликарп, скорее заварит все вентили разом, чем ляжет под корпоративную наклейку. Речь набирала мощь и величие. Мешало ей одно: всякий, кто хоть раз видел, как Поликарп торгуется за поставку прокладок, понимал, что хозяин уже прикинул, почём пойдёт его доля, и сочиняет не манифест, а рекламный проспект — чтобы продаться подороже и под овацию.

Хозяин ремонтного дока, сухой и быстрый армянин, известный на станции как Тертый, речей не сочинял — он считал. Доку сертификация сулила лицензионные поставки, калибровочные таблицы и поток клиентов, которых сейчас распугивал серый Васин статус станции, и Тертый, не дожидаясь, успел дважды наведаться к причалу с фирменным значком и трижды пересчитать, во сколько обойдётся отказ. Хозяин гостиницы радовался ровно наполовину и оттого ходил скособоченным. И только Лазарь не радовался вовсе — а потому единственный на всей станции сохранял свежую голову.

Вася же всю неделю ходил и слушал.

Это он умел, как никто: ходить и слушать, оставаясь невидимым, по праву прилипалы. К пятнице он знал положение дел лучше самой комиссии, которая ещё только тащилась к станции на казённой тяге, и знание это его не печалило и не пугало, а раззадоривало, потому что за всеми воплями про независимость и ужасами про выравнивание цен Вася разглядел одну простую и сладкую вещь — большие деньги. От них у него, как у старого пойнтера над стойкой, повело верхнюю губу.

Складывалось у него так. Корпорация едет давить станцию и заводить сюда свою фирменную метку. А метка — это что? Метка — это присадка, та же невидимая добавка, что заставляет плазму светить как надо. Выходит, Корпорация двенадцать лет торгует ровно тем же, чем торгует Вася, — только оптом и с лицензией. А раз ремесло одно и разнятся лишь объёмы, то к большому промыслу не грех пристроить малый: показать большому человеку из комиссии, что вот, дескать, имеется на станции скромный умелец, делающий ту же магию даром, без серверов, без реестров, в кармане, в детском пузырьке, — и большой человек, если не дурак, сыщет умельцу тёплый угол в новой, расчерченной по линейке жизни.

С этим открытием Вася и пришёл к Лазарю — не таясь, потому что от собственной хитрости его распирало, а распёртому таиться невмочь.

— Я к нему сам пойду, — объявил он, усаживаясь. — По-хорошему. Своему человеку всегда можно занести, а этот, нутром чую, свой.

Лазарь долил ему, посмотрел поверх стакана и отозвался не сразу.

— В позапрошлую навигацию заходил сюда один. Тоже свой, тоже нутром чуял. Понёс наверх большому человеку контрабандный маршрут — выгодно подсказать, доля малая. Большой человек маршрут взял, спасибо сказал, а подсказчика сдал патрулю в тот же час: чтобы не оставалось свидетеля, который тоже нутром чует.

— Так то дурак, — не смутился Вася. — А я двенадцать лет на этой трубе и ни разу не попался. Меня съесть — это, Лазарь, талант надо.

— Талант к тебе и едет, между прочим, — отозвался кабатчик и отвернулся к следующему стакану.

Останавливать Васю в азарте было то же, что заворачивать вентиль Поликарпа голыми руками, и Лазарь руки поберёг.

Глава третья

В которой прибывает господин Куница

Эмиссар Корпорации прибыл точно по расписанию, и это было первое, что Васе в нём не понравилось.

На Развязке по расписанию не прибывал никто и ничто. Грузовозы опаздывали на сутки и оправдывались магнитными бурями; пассажирские борта приходили раньше срока и стояли, потому что их не ждали; сама комиссия, по последним слухам из второго кабака, должна была застрять у Сатурна ещё на неделю. Точность здесь считалась не добродетелью, а дурным знаком — так, минута в минуту, приходят лишь те, за кем стоит система, не прощающая опозданий ни себе, ни другим. Когда белый корабль эмиссара мягко вошёл в горловину и завис над причалом, не качнувшись и не чихнув, на палубе сделалось тихо: даже грузчики, даже мальчишка-посыльный, даже торговка пирожками — все смотрели вверх, и в этом молчании было больше почтения, чем во всех будущих Поликарповых речах.

Корабль был отвратительно чист. Ни пятна копоти на дюзах, ни шрама на обшивке, ни одной из тех вмятин, которыми честный космос метит всякого, кто в нём поработал. Рядом с ободранными бортами Развязки, со «Звездой Поволжья», подпёртой домкратом, и сухогрузом, до сих пор пахнущим рыбой, он смотрелся как доктор в стерильном халате, забредший по ошибке в палату, где давно махнули рукой и на гигиену, и на больных.

Под стать кораблю сошёл и хозяин. Ступив на палубу Развязки, он первым делом достал из рукава тонкую салфетку и протёр ладонь — ту, которой коснулся поручня трапа, — протёр тщательно, без брезгливой гримасы, буднично, как протирают руки люди, делающие это по сто раз на дню и уже не замечающие. Воздух станции — ту смесь перегретого металла, чужого пота и синтетической гари, которой Развязка дышала и гордилась, — он обонял с коротким вежливым неудовольствием, словно ему подали несвежее, а скандалить не позволяло воспитание. Из корабля за ним вынесли и поставили у ног дорожный фильтр-кубик, тихо засипевший, очищая вокруг гостя пятачок приличного воздуха.

Из корабля вышел один человек — и этим одним всё и ограничилось.

Вася ждал свиту, охрану, хоть кого-то, — а гость прибыл сам-друг с чемоданчиком и фильтром, и это Васю не успокоило, а насторожило пуще прежнего: с охраной приходят те, кому есть чего бояться, а в одиночку сходит тот, за кем и так стоит столько, что бояться смешно. Эмиссар оглядел станцию не торопясь. И тут Вася, торчавший в толпе встречающих с лицом честнейшего из бездельников, успокоился разом, потому что эмиссара узнал — не лицо, лицо он видел впервые, а породу.

Звали его господин Куница, и господин Куница был жулик.

Не Васиного полёта — выше, чище, дороже, в комбинезоне с фирменным кантом, с нейровизором последней модели и значком сертифицированного аудитора первого класса на отвороте; но порода проступала сквозь весь этот лоск так же ясно, как у Васи сквозь его трудовую серость. Выдал её один взгляд, которым Куница обвёл Развязку. Принципиальный ревизор оглядывает объект, отыскивая, к чему придраться. Куница оглядел станцию так, как оглядывает накрытый чужой стол человек, прикидывающий, что отсюда удобнее унести и насколько сытно ему за это будет, — и Вася, годами читавший такие взгляды у заливной горловины, прочёл этот с одного раза.

Куница приехал не идею насаждать. Куница приехал сделать на сертификации карьеру, а по дороге к карьере — кое-что и для себя.

От этого открытия Васю обдало почти родственным теплом. Со своим всегда сговоришься; со своим общий язык — язык доли, отката и понятого без слов интереса; идейному пришлось бы что-то доказывать, а это морока. Вася уже примеривался, с какого боку подкатиться, когда гость, скользнув по толпе равнодушным взглядом, на четверть секунды задержал его на неприметной фигуре в кепке на затылке — и тут же отвёл, как отводят от пустого места.

Но Вася эту четверть секунды поймал. И похолодел: точно таким взглядом он сам только что обмерял Куницу — и точно так же отвёл, решив, что добыча в руках.

Через всю палубу два жулика разного калибра разглядели друг друга и в одну секунду понадеялись друг друга съесть.

Первые два дня Куница станцию не трогал — присматривался. Он обходил владения с нейровизором в одной руке и салфеткой в другой, мерил всё подряд: толщину переборок на терминале, срок поверки насосов в доке, чистоту в гостиничных коридорах, — мерил молча, аккуратно, занося цифры в беззвучные столбцы и не прикасаясь к местному ничем, кроме затянутых в перчатку пальцев. От этого молчаливого, брезгливого обмера станции делалось тревожнее, чем от любого крика. Поликарп, не утерпев, выкатил свою речь про независимость на день раньше срока, выкатил с порога, едва Куница ступил на терминал, — и речь, рассчитанная на бурю и овацию, ушла в пустоту: гость выслушал, кивнул, занёс что-то в нейровизор и спросил дату последней замены теплоносителя. Поликарп сдулся, как проколотый шар, и до субботы речей больше не сочинял. Тертый, напротив, вертелся вокруг гостя ужом, носил ему калибровочные таблицы и намекал на готовность к сотрудничеству самому широкому. Гостинщик навёл в вестибюле лоск, какого тот не видал с открытия. Вся станция, словом, или пыжилась, или лебезила, и только один человек на Развязке к дорогому гостю не подошёл ни разу.

Вася знал цену набиванию. Прилипала, которая сама лезет к крупной рыбе, кончает на крючке у первой же чайки; уважающая себя прилипала ждёт, пока рыба сама не почувствует, что без прилипалы ей свербит. И потому Вася к Кунице не совался, а вместо того пустил по станции — осторожно, через верных людей — слушок наоборот, не во вред себе, а в пользу: что есть, дескать, на Развязке один скромный человек, без которого тут отродясь ни один борт в трассу не уходил, и что человек этот всё может, да только гордый, сам не придёт. Слушок этот, поплутав сутки по причалам и кабакам, лёг ровно туда, куда Вася его и направлял, — в дорожный нейровизор господина Куницы, привыкшего слушать станции внимательнее, чем те думали. И на третий день клюнуло.

Договориться со своим оказалось проще, чем Вася смел надеяться, и это было второе, что насторожило бы человека похитрее. Но хитрость у Васи была короткого плеча — на одну сделку вперёд, не дальше, — а азарта в избытке, и потому, когда Куница и впрямь прислал за ним, негромко, через нужного человечка, без свидетелей, как и положено между своими, Вася пошёл, не чуя в воздухе ничего, кроме запаха больших денег.

Гостевую каюту Куница за три дня обжил и переменил под себя так, что от Развязки в ней не осталось ничего: фильтр-кубик сипел в углу, выгоняя чужой воздух, на переборках — ни пятнышка, и пахло не станцией, а ничем, дорогой стерильной пустотой. На откидном столике дымился настоящий кофе. Куница разлил его на две чашки, одну пододвинул гостю — и Вася, отметив и кофе, и любезность, записал оба знака в добрые. Зря записал. Хозяин не угощал — он проверял, станет ли гость пить из чашки, которой касалась местная посудомойка, и по тому, как жадно Вася к чашке потянулся, сделал первый вывод: голоден. Голодными управляют через голод.

— Садись, Василий. — Куница не поднялся навстречу, лишь повёл затянутой в перчатку ладонью на табурет, который перед тем, Вася заметил, был протёрт салфеткой. — Я о тебе справки навёл. Говорят, ты тут… наладчик. — Слово он подержал на языке, точно за хвост двумя пальцами, и аккуратно отложил. — Говорят, есть у тебя одно средство. Кустарное. Делает с дешёвой плазмой то же, что наш протокол — с лицензионной. Не врут?

Вася приосанился. Всю жизнь он работал в тени, безымянный, не поминаемый вслух, — и вот большой человек заговорил с ним без брезгливости. То есть Васе показалось, что без брезгливости; на деле Куница брезговал точно так же, как воздухом станции, просто умел этого не показывать, когда брезгливое было ему нужно. Но Вася различать не стал, у Васи в груди потеплело, и язык пошёл вперёд хозяина.

— Чистая правда, Геннадий Аркадьевич, — отчество гостя он выведал заранее, как выведывают шифр к замку. — Три капли — и любой ваш досмотр кланяется в пояс. Без серверов, без реестра.

— Любая? — Куница чуть приподнял бровь, и в этом «любая» было ровно столько недоверия, сколько нужно, чтобы мастер захотел доказать. — Сканеры у нас, Василий, разные стоят. Старьё на дальних трассах — да, его и зеркальцем обманешь. А на сертифицированной станции досмотр квантовый, он спектр в шестнадцати полосах читает. Его зеркальцем не возьмёшь.

— В шестнадцати, — согласился Вася, и в голосе его проступила та тихая нежность, с какой говорят о хорошо знакомом ремесле. — И в семнадцатой возьмёшь, коли знаешь, в какой полосе она ленится. Они, квантовые, дорогие, гордые, а проверяют по верхам — им в реестр отстучать поскорее, чтоб не задерживать поток. Я под них и подгоняю. Не плазму крашу, Геннадий Аркадьевич, — я досмотру вашему льщу. Он и рад.

Куница помолчал, разглядывая Васю заново, точно прицениваясь к товару, оказавшемуся дороже ярлыка. Лесть он отмерил аккуратно, по капле, как аптекарь яд:

— А ведь и впрямь понимаешь. У меня в штате таких, кто бы это вслух сформулировал, — человека три, и все при больших погонах. — Он качнул чашкой. — Покажи.

Вот этого «покажи», сказанного небрежно, через губу, Вася и не вынес. Двенадцать лет его не просили показать — брали капли, прятали глаза и помалкивали; а тут большой человек, при погонах, при квантовых досмотрах, просил показать, будто равного. И Вася, у которого тщеславие всегда было крупнее осторожности, не утерпел.

— Вот. В кармане ношу. — И, как фокусник, вытащил детский пузырёк и поставил на столик между чашками. С гордостью поставил — не сообразив, что выкладывает на чужой стол не трюк, а самого себя.

Куница посмотрел на пузырёк.

Смотрел долго, и по лицу его шла работа, которую Вася принял за восхищение. Это было не восхищение — это была арифметика. Куница считал. Прикидывал, сколько стоит склянка на столе и сколько стоит принёсший её человек, и выходило, что склянка дорога, а человек уже ничего не стоит, потому что выложил её сам и из хозяина тайны обратился в свидетеля, а свидетелей в этом ремесле не нанимают. И, досчитав, Куница протянул руку — но не схватил жадно, как схватил бы Вася на его месте, а взял двумя пальцами, через ту же салфетку, и оглядел на свет с лёгкой гадливостью, словно держал не чужую жизнь, а пробирку с чем-то заразным. Эта-то салфетка и ранила Васю больнее всего, что было сказано после: его годы, его труба, его кормилица — гостю было противно их трогать голой рукой.

— Хорошая вещь, Василий. — Куница положил пузырёк на стол, ровно посередине, и накрыл ладонью — не отдавая. — Очень хорошая. И молодец, что принёс. Поступим так. Средство я заберу — на экспертизу, по протоколу, без бумаги у нас нельзя. Рецепт надиктуешь моему человеку. А ты не печалься, внакладе не останешься: будешь у меня… консультантом. На разовой основе.

— На какой основе? — переспросил Вася, и тёплое в груди у него стало стремительно стынуть.

— На разовой. — Куница повторил это так же мягко, тем самым голосом, каким Лазарь неделю назад выкладывал про комиссию, — голосом человека, сообщающего очевидное. — Ну сам посуди, взрослый же ты мужик. Куда тебя в штат? Ни лицензии, ни допуска, в реестрах нигде, окромя штрафного. Тебя в систему вводить — мне три года мороки и нервов больше, чем ты весь стоишь. А так — ты мне рецепт, я тебе вознаграждение, по-божески, единовременно, и разошлись друзьями. Идею-то, — он улыбнулся, и улыбка вышла хорошая, дорогая, на тех же ровных фирменных метках, что и его плазма, — идею всё одно повезу дальше я. У идеи, Василий, ног нет. Ноги есть у того, кто её несёт.

И Вася понял.

Понял разом и до дна, как понимают цифру, которая легла не в ту графу и обрушила весь баланс. Его не брали в дело. Его обчищали — свой же брат-проходимец, только калибром выше, отбирал у него единственное, что было: пузырёк, рецепт, делянку, годы тихой кормёжки у трубы. Отбирал не силой и не угрозой, а так, по-домашнему, за чашкой настоящего кофе, и даже не давал себе труда это прикрыть, потому что не видел в Васе того, у кого подобает спрашивать согласия. Идею повезёт он. А Вася останется на станции, которую через неделю перепишут набело, выровняют, вычистят, — и на вычищенной станции Васе не сыщется угла ни консультантом, ни наладчиком, никем, ибо вычищенным станциям прилипалы без надобности.

Куница не отказал — отказ Вася снёс бы. Он сделал хуже: принял в долю, где Васе причиталась единовременная подачка и забвение.

Вот этого «разового», произнесённого дважды, мягко, по-свойски, Вася простить не смог. Запрет простил бы, угрозу простил бы, прямое «пошёл вон» простил бы. А подачку — нет. Потому что била она по самому больному: его, хозяина выслуженной делянки, единственного, как он знал про себя, толкового мужика на всей станции, держали тут за пустое место.

— Подумать-то дозволите? — спросил он смиренно, и смирение это было первой Васиной ложью за всё утро.

— Думай. — Куница великодушно пододвинул пузырёк обратно: до экспертизы, мол, владей. — Только недолго, Василий. Я до субботы. В субботу подпишем сертификацию — и я отбыл. С рецептом ли, без — а идею, считай, уже везу. — И снова улыбнулся дорогой своей улыбкой.

Вася взял склянку, упрятал в карман у сердца, поблагодарил, попятился и вышел.

В коридоре он постоял, привалившись к холодной, в наплывах старой краски, обшивке Развязки, и поверх обиды у него уже складывалось, считалось, выстраивалось в столбик новое. Раньше был план впариться. Теперь плана не было — была суббота, был Куница, улетающий с Васиной жизнью в нагрудном кармане, и была станция, которую этот гость собрался переписать набело.

И Вася — который сроду ни с кем не воевал, который весь свой век только пристраивался, тихо сидел в щели да брал по-божески, — Вася ощутил незнакомое, горячее, почти праздничное чувство.

Ему захотелось, чтобы сертификация не состоялась. Очень захотелось.