Несмотря на всё это, глоцц был удивительно смирным всю дорогу. Таким смирным, что можно было бы подумать, что глоццы бывают разные и некоторые из них добрые. Если бы это не был тот самый зверь, который испарил пятьдесят охотников на Куркме залпами ракет из лап. Его легко узнать по треугольной фиолетово-зеленой морде, её хорошо видно на ролике, который остался от той экспедиции. Это совершенно точно был он. Пока мы летели домой, я пересматривала и пересматривала этот ролик.

Животные не смотрят ролики во Всесети, но, когда мама привезла глоцца, в зверинце наступила странная тишина. Львы и тигры жались по углам. Они не выбрались из укрытий, даже когда пришло время кормёжки. Нам пришлось поставить клетку с новым питомцем далеко от других вольеров, в самом конце зверинца. Мама каждый день выпускала его – сперва просто гуляла с ним по лужайке, потом начала дрессировать.

Директор и клоун ежедневно приходили смотреть на её репетиции – и непременно произносили слова поддержки.

– У тебя ничего не получится, – говорил Фабио.

– Глоцц тебя сожрёт, – убеждал Клёпа.

– Придётся закрыть цирк, – вздыхал Фабио.

– Бедная сиротка Лю, – предрекал Клёпа.

Но репетиции шли как по маслу. Мама не хотела, чтобы я смотрела, но я пряталась где‐нибудь за деревом и издали наблюдала, как мама с глоццем ходят по канатам, перепрыгивают с одной площадки на другую, выполняют сложнейшие трюки. Когда мама отработала основные номера, на арене появились рабочие. Они начали возводить грандиозное сооружение из досок, лесенок и верёвок – придуманную мамой «египетскую пирамиду».

– Ты уже сейчас могла бы заработать больше, чем на этом представлении, – критиковал маму Клёпа. – Твои записи с репетиций – это просто бомба! Люди готовы к нам лететь, чтобы просто посмотреть на живого глоцца. И любые деньги согласны платить.

– Я никого сюда не пущу, пока не буду на сто процентов уверена, что это безопасно, – отрезала мама.

Репетиции проходили гладко, а вот жизнь в цирке, наоборот, разлаживалась на глазах. За те четыре месяца, что у нас жил глоцц, звери к нему так и не привыкли: они уже не расхаживают по вольерам, а выходят из своих убежищ озираясь, быстро едят и убегают обратно. И только глоццу всё это до лампочки – он не проявляет ни малейшего интереса ни к кому, кроме мамы. Даже когда из степи приходят злые грозы и мы с мамой прячемся в своём вагончике, глоцц спокойно сидит в клетке, равнодушный к ливню и молниям и думает о чём‐то своём.

Не привыкли к нему и люди. Шахтёры вообще‐то мужчины бесстрашные, им случается выволакивать сгоревших роботов, ползая под грохочущими, как пушки, электрическими разрядами – но за эти месяцы никто из них не заглянул к нам посмотреть на величайшую диковинку во всей галактике. И я вынуждена признать, что они боятся – как боятся все, кроме мамы: и Фабио лишний раз не пройдёт мимо клетки с глоццем, и Клёпа редко забредает в эту часть зверинца. А наши силачиатлеты и вовсе переселились в шахтёрский посёлок, подальше от нас.

Дрессировать зверей стало трудно, и цирк был бы обречён на разорение, если бы не…

Если бы не завтрашнее выступление. Если оно пройдёт как запланировано, мы все станем очень богатыми. И мы с мамой наконец улетим куда‐нибудь, где есть школы с живыми учителями, и небоскрёбы, и вообще цивилизация. Глоцц, как ракета-носитель, вытащит нас на орбиту нормальной жизни, говорит мама. Хотя мне будет жалко покидать родной Барахут.

– Мам, мне и тут хорошо, – не раз уговаривала я маму. – У меня тут всё есть – и друзья, и игры, и ты. А учиться я могу через Всесеть.

– Это потому что ты ничего не видела, кроме наших рудников. И не представляешь, какой мир огромный. Тут даже других детей нет, с которыми ты могла бы подружиться. Нельзя всю жизнь общаться со старичками вроде нас.

И вот мы сидим на песке арены накануне выступления. Всё готово, и нас переполняет весёлый ужас – нам и страшно, и любопытно, и не терпится узнать, что будет дальше. Нас словно приподнимает за волосы радостное возбуждение. Даже Фабио только пытается быть собранным, а на самом деле переживает больше всех.

– Ты помнишь, что в красную зону заходить нельзя? Она флажками отмечена, – Фабио очертил пальцем обширный кусок в боку нависавшей над нами пирамиды.

– Помню. Четверть конструкции толком не закрепили. Отличные дорожки можно было бы проложить.

– Их можно понять. В непростых условиях работают.

– А что тут непростого – доски закрепить? У них два месяца было.

– Ну как же. Они говорят: «Зверь».

– Да его клетка в километре от них стоит! – удивилась мама. – Они его даже не видят оттуда.

– Сглаживает он их.

– Чего?

– Ну, сглазивает. Сглазит. Как правильно сказать? Всё время неприятности из-за того, что он тут, говорят. То одному молоток на голову упадёт, то другой оступится и с верхотуры свалится.

– Ааа, вон оно что. То есть мы им платим за суеверия! – взвилась мама. – А если у нас под пирамидой чёрная кошка пробежит, они ещё десяток досок не закрепят? А если баба с пустыми вёдрами – выходной возьмут?

– Обязательно их оштрафую, – пообещал Фабио. – Но в красную зону всё равно не ходи. Я специально Лю посажу напротив этой зоны, чтобы она тебе печально смотрела в глаза, напоминая, что у тебя останется сиротка-дочь.

– Я её не разгляжу оттуда, – улыбнулась мама и пальцем погладила меня по волосам.

– Так, двенадцать, – Фабио посмотрел на циферблат ручных часов. – Пора расходиться, завтра с шести утра начнут прибывать первые корабли. Хоть бы пару часов сна перехватить перед завтрашним утром. Помолюсь перед сном за тебя.

– А я не помолюсь, – Клёпа поднялся с песка, отряхивая свой мешковатый костюм. – Я атеист, мой организм обезбожен. Но я буду держать за тебя кулачки, скрещивать пальцы на удачу и делать все эти милые суеверные штучки, которые доступны атеистам.

Директор и клоун пожелали спокойной ночи и ушли. Нам тоже пора было идти в свой вагончик, но сил встать и добрести не было.

– Мам, а у тебя точно получится? – спросила я.

– Не может не получиться. Мы двадцать раз всё отрепетировали.

– Почему ты так уверена? Я же до сих пор не знаю, как ты его дрессируешь. Почему ты всё держишь в тайне?

– Потому что у каждого циркача должны быть свои секреты, – улыбнулась мама. – Иначе тому, что умеет один, научатся все.

– А расскажи, как ты его уговорила пойти на корабль! – потребовала я. – Ну от родной дочери тебе не стыдно скрывать?

– Ой, да там такая глупая была история, – засмущалась мама.

– Тем более расскажи!

– Даже не знаю… Ну слушай: мы тогда все струхнули, и я не меньше других. Так вот, когда Клёпа удрал в кусты, а Фабио стал возиться с рюкзаком, пытаясь достать пистолет, я оказалась лицом к лицу со зверем. Он стоял передо мной такой грозный, с этими своими лапами, из которых он стреляет ракетами, и я не понимала, что делать. Но ведь я хорошо знаю – когда к тебе подходит хищник, надо показать ему, что ты ни капельки не боишься. А для этого надо говорить уверенным голосом, неважно что. И тут мне сильно пригодились те самые, выученные благодаря тебе, – она вытянула палец и надавила мне, как на кнопку, на кончик носа, – сказки. Когда ты была маленькая, я почти не спала. Ночью ты просыпалась каждые пять минут и требовала: «Мам, сказку! Ну ещё одну сказку!» – и я сквозь сон начинала бубнить истории, которые за тысячу ночей уже выучила наизусть, как поэмы какие‐то, – «Красную шапочку», «Колобка», «Аленький цветочек».

Глоцц смотрит на меня, а я открываю рот и говорю уверенно: «Жил-был старик со старухою. Просит старик: «Испеки, старуха, колобок!». И вижу, что глоцц остановился и задвигал какими‐то своими рогами или ушами, словно удивился и прислушивается. А я шпарю дальше: «Из чего печь‐то? Муки нету», – отвечает ему старуха». «Эх, старуха! По коробу поскреби, по сусеку помети; авось муки и наберётся!» И вот мы стоим с глоццем и смотрим друг на друга как два идиота – и вдруг я понимаю, что он меня слушает. И я продолжаю: «Взяла старуха крылышко, по коробу поскребла, по сусеку помела, и набралось муки пригоршни с две». На том месте, где Колобок убежал от деда с бабкой, глоцц опустил лапы и подошёл ко мне. Вот тогда‐то я поняла, что неплохо бы его в наш зверинец. И просто повернулась и пошла к кораблю, а он пошёл рядом. И пока колобок болтал с зайцем, глоцц оказался у нас на корабле, а на лисе я его уже заперла в клетке.

– Почему он на нас тогда не накинулся? Он же мог весь корабль испепелить.

– Лю, ты знаешь его не хуже меня! Он всегда был спокойным. За четыре месяца я ни разу не видела, чтобы он из-за чего‐то сердился. Все звери, даже такие необычные, по природе своей – добрые. Это самый главный секрет хорошего дрессировщика, запомни.

– Мам, ну какие добрые? Ты эти видео смотрела, где отряд охотников идёт по улицам города на Куркме, а глоцц…

– Так, может быть, и не надо было к нему приходить целым отрядом с лазерными ружьями? Агрессия у животных часто служит самозащите. А если глоцц видит, что не от кого отбиваться, зачем ему на кого‐то нападать? Единственное, чего я боялась – что наш новый питомец обидится на то, что его свободы лишили. Но он привык к клетке мгновенно – всегда возвращается туда после ежедневной прогулки. Может, мне просто с глоццем повезло? Люди тоже ведь разные – одни душки, другие психопаты… Наш точно душка.

– А во время прогулок ты ему тоже сказки рассказываешь?

– А как же! – рассмеялась мама. – У нас совершенно сказочный глоцц. Ему больше ничего не интересно. Других зверей он просто не замечает, а люди, в том числе одна маленькая трусиха, – тут она снова нажала мне на нос, – его сами боятся. Мы гуляем за стеной цирка, и он слушает то, что я ему рассказываю.

– Удивительная история с этим Колобком. Никогда бы не поверила.

– А вот всё правда от начала и до конца. С помощью сказок я его и дрессирую. Он у меня и по канатам ходит, и на трапеции висит под сказки.

– С ума сойти, – я была поражена. – Интересно, почему ему так интересно тебя слушать? Вряд ли он хоть слово понимает из твоих сказок.

– Иногда мне кажется, что только он один меня и понимает, – вздохнула мама, вдруг сделавшись необычайно серьёзной. Но тут же снова расцвела в улыбке. – Словом, я абсолютно, на сто процентов, целиком и полностью уверена, что завтра у меня всё получится, – мама обняла меня и в шутку повалила на песок. Я рассмеялась.

– Я спать, – объявила мама и поднялась с песка. – И ты долго не сиди, ночами прохладно.

Когда хлопнула дверь вагончика, я подняла голову и ещё раз оглядела конструкцию над ареной, а потом побрела домой. Звери кто спал, тяжело сопя в темноте, кто почёсывался в углу своего вольера, кто шумно лакал воду. Я дошла до середины зверинца и поглядела на одинокую, стоящую вдалеке клетку.

И тут мне захотелось пересилить себя. Я загадала, что если смогу сейчас подойти к клетке с глоццем, то завтрашнее выступление пройдёт без проблем.

Медленно-медленно, шажок за шажком, стараясь не шуметь, я стала двигаться к одинокой клетке. Дорожка терялась в темноте, и только клетку можно было различить по слабому блеску прутьев в лунном свете. Глоцца видно не было – скорее всего, он действительно спал. Наверное, и ему после репетиций требовался отдых.

Сердце замирало на каждом шагу. Когда я наконец подошла к клетке, ноги сделались ватными. Я боялась увидеть скрывающегося внутри монстра. И всё‐таки подняла глаза.

За стальной дверцей царила полная тишина. Сквозь прутья светили звёзды и наши маленькие луны. И больше я ничего не увидела.

Я могла поклясться: глоцца в клетке нет.

Сердце защемило от дурного предчувствия. Завтра прилетят тысячи зрителей – а глоцц сбежал! Я взялась за прутья и стала всматриваться в темноту, почти касаясь клетки носом. Где же он?

И отскочила, едва подавив крик.

Глоцц возник из темноты совсем рядом у моего лица, прямо за стальными прутьями: все его линии зажглись разными цветами, и оказалось, что он стоит в полный рост, глядя на меня сверху вниз своими страшными глазницами и скалясь своей улыбкой ожившего скелета.

То есть всё это время я глядела сквозь него – а он был тут, специально погасив свои огни и тайком наблюдая за мной! Как всегда, он таращился на меня чёрными провалами на острой морде, и было непонятно, что он чувствует – и чувствует ли что‐то вообще.

Не желая ни секунды оставаться рядом с клеткой, я развернулась и побежала в наш с мамой вагончик. «Ну и мерзкая же ты тварь», – повторяла я про себя.