Монастырь

Глава I

Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое

Софья сидела на узкой железной кровати в своей келье, обхватив колени руками и молилась, чтобы настоятельница, совершающая вечерний обход, сегодня прошла мимо её двери. Каждый шаг игуменьи Евникии, гулко отскакивающий от стен обители, заставлял Соньку всё сильнее втягивать голову в плечи и зажмуривать глаза. Стены кельи, казалось, наваливались на неё своей вековой тяжестью, а тьма, скопившаяся по углам, пульсировала словно живая. Где-то внутри неё маленькая девочка заходилась в беззвучном крике, а в животе скручивался узлом комок липкого животного страха. Софья была на грани, в шаге от чего-то тёмного и страшного, ближе, чем когда-либо. Даже когда умерла бабушка, было не так паршиво.

Сонька вспомнила, как стояла над свежезасыпанной бабушкиной могилой, в то октябрьское промозглое утро, за день до своего 12-летия, не чувствуя вообще ничего. У неё уже не осталось слёз, но порывистый ветер услужливо швырял ей в лицо горсти холодного моросящего дождя.

– Как же так, как же так, – причитала рядом баба Валя, бабушкина соседка, у которой последние несколько дней жила Сонька. – Совсем одна сиротинушка осталась на всём белом свете.

Софья тогда не понимала, что значит «одна на всем белом свете». У неё ведь есть друзья, одноклассники, учителя, соседи, баба Валя вот. Но когда через пару дней к бабе Вале в дом приехала Клавдия Степановна, сотрудница органов опеки, Софья поняла, что бабе Вале она не нужна. И никому, видимо, не нужна. Оказывается, так бывает, что ты никому не нужен.

Клавдия Степановна была женщиной средних лет, суетливой, жизнерадостной и, как показалось Софье, доброй, хотя и уставшей.

– Ты, Сонечка, не переживай, – щебетала она, перебирая на столе документы, – мы уже подыскали тебе местечко, тебе должно понравиться.

Софья и не переживала, если честно. Она уже поняла, что Клавдии Степановне она тоже не нужна, поэтому просто сидела напротив неё на лавке и смотрела в окошко. А что, если ей не местечко нужно, а человек? Чего ей то местечко…

– …Свято-Еввинский монастырь, – знакомое название выдернуло Соньку из раздумий, – мне сказали, вы с бабушкой часто в местном храме на службах были, так что место даже знакомое, как будто, да?

– Чего, монастырь? – переспросила она.

– Да ты меня совсем не слушала! – всплеснула руками Клавдия Степановна, но не со злостью, а просто от избытка чувств и живости темперамента. В следующую секунду она взяла Сонькины руки, лежащие на столе, в свои, чуть сжала их и ободряюще улыбнулась, – ничего, я понимаю, Сонечка, тяжело пока, но мне нужно, чтобы ты меня послушала. Я говорю, что есть возможность тебя определить в Свято-Еввинский монастырь. При них приют есть, я уже с настоятельницей пообщалась, они готовы тебя принять. Будешь среди других деток жить, к вере приобщаться, образование получать. Поверь мне, это лучше, чем государственный приют или интернат. А с 15 лет сможешь в послушницы пойти, ну, если захочешь, конечно. Понимаешь?

– Понимаю, – ответила Сонька.

– И?

– Чего? – Софья растерялась.

– Мне нужно твоё согласие.

– Моё? – недоверчиво протянула девочка.

– Ну а чьё же?

– Не знаю… бабы Вали.

Клавдия Степановна грустно улыбнулась и вздохнула:

– Баба Валя, к сожалению, не является твоим законным представителем или опекуном. С момента смерти твоей бабушки, за неимением других родственников, интересы твои представляю я. Но я против твоей воли ничего решать не могу и не хочу. Поэтому ты сейчас подумай хорошенько и скажи мне, согласна ли ты пойти в приют Свято-Еввинского монастыря, к матушке Евникии?

Сонька вдруг очень разволновалась, подскочила с лавки и стала ходить по комнате из угла в угол. Клавдия Степановна молча, с сочувствием наблюдала за девочкой. А Сонька думала: это же настоящее, важное Решение, и ей надо принять его самой, нет рядом ни бабушки, ни учителей. Они и правда с бабулей часто ходили в храм Свято-Еввинского монастыря, и было ей там хоть и скучно, зато уютно и покойно. Сонька любила запах ладана, дрожащий свет свечей, торжественную атмосферу службы, и даже батюшка Тихон, обычно ведущий там службы, казался ей добрым и приятным дядькой. Будет ли в приюте так же? Она не знала. Но она запомнила слова Клавдии Степановны о том, что это лучше, чем в государственном приюте или интернате. А Клавдии Степановне должно быть виднее. Сонька остановилась, повернулась к сотруднице опеки, сжала кулачки и уверенно произнесла:

– Да, согласна.

* * *

Монастырь встретил Софию молчаливым величием, и одновременно земной суетой. По подворью деловито сновали послушницы, монастырь деятельно гудел словно пчелиный улей. За воротами её ждала невысокая сухопарая женщина в черном одеянии и апостольнике – келейница матери игуменьи, монахиня Ефросинья.

– Софья? – вместо приветствия спросила она, окидывая Софию неприязненным взглядом. – Поди сюда, не отставай. Провожу тебя к матушке, она ждет.

Ефросинья резко развернулась и быстрым шагом направилась вглубь монастыря. София едва поспевала за ней, путаясь в полах длинной юбки и оскальзываясь на мокрых от дождя каменных плитах. Они миновали несколько дворов и галерей, мимо проплывали угрюмые стены с узкими окнами-бойницами, темные лики святых на фресках, кресты и купола. София вертела головой, пытаясь разглядеть все сразу, но спешащая вперед келейница то и дело оглядывалась и подгоняла её.

– Шевелись давай, нечего рот разевать! Насмотришься ещё. У матушки времени нет тебя весь день ждать, – ворчала она себе под нос. – Ещё одну принесло на нашу голову.

София съежилась и опустила глаза, не смея возражать. Холодный прием пугал её и обескураживал. Неужели теперь так будет всегда? Среди чужих, равнодушных людей, в этих неуютных стенах? И чем это лучше интерната?.. «Бабушка, как же я без тебя тут…» – с тоской подумала она.

Внезапно Ефросинья остановилась перед массивной дубовой дверью. София, задумавшись, чуть не налетела на неё, но в последний момент келейница цепко схватила девочку за руку.

– Смотри мне тут! Веди себя смирно перед матушкой. Отвечай, когда спросят, и не дерзи. Не то живо вылетишь за ворота, – зашипела она, сверля Софию колючим взглядом. – Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

Ефросинья трижды быстро перекрестилась, откашлялась и решительно постучала. За дверью раздалось певучее «Аминь!», и келейница, бесцеремонно подтолкнув Софию вперед, вошла.

Кабинет настоятельницы встретил их полумраком и сладковатым запахом ладана. Лишь в дальнем углу теплилась лампада перед большой иконой, выхватывая из темноты суровый лик пока ещё неизвестного Софье святого.

– А, вот и наша новенькая, – негромко произнесла матушка Евникия, поднимаясь из-за стола. – Подойди-ка поближе, дитя. Как тебя звать?

– София… – ответила девочка, делая несколько робких шагов навстречу. – Здравствуйте, матушка.

Настоятельница окинула ее цепким, изучающим взглядом. На ее губах промелькнула и тут же исчезла неясная усмешка.

– София, значит. Мудрость Божия. Тяжелое бремя, носить имя одной из высших христианских добродетелей. Но, Бог даст, и оправдаешь его…

Она обошла стол и остановилась прямо перед девочкой. Та невольно подняла глаза и утонула в пронзительном, гипнотизирующем взгляде игуменьи. Морщины на лице матушки разгладились, черты смягчились, и на миг она показалась Соне доброй и участливой, почти как бабушка.

– Сколько тебе лет, дитя? – ласково поинтересовалась настоятельница, легонько касаясь подбородка Софии сухими холодными пальцами.

– Одиннадцать… то есть двенадцать исполнилось, – торопливо поправилась девочка. За тяжким горем она даже забыл о своём дне рождения. – Бабушка умерла на днях, некуда мне больше идти…

– Скорбно это, – вздохнула игуменья, качая головой. – Но ничего, на все воля Божья. Видно, привел он тебя сюда. Приютим, обогреем, душу твою заблудшую к свету направим.

Она на миг прикрыла глаза, словно мысленно молясь, а потом вдруг резко обняла Софию, прижав к себе.

– Отныне я буду тебе матерью, строгой, но любящей. Отныне дом твой святая обитель. Сестры во Христе твоя новая семья. Запомни это, дитя.

Голос матушки завибрировал, в нем появились незнакомые, тревожащие нотки. София застыла в ее неожиданных объятиях, чувствуя исходящий от настоятельницы горьковатый запах лекарственных трав и воска.

– А теперь ступай, обустраивайся. Мать Ефросинья тебе все покажет, расскажет, – так же внезапно оборвала игуменья, отстраняясь. Лицо ее снова стало непроницаемым, а взгляд – жестким.

Она отошла к окну и, не оглядываясь, махнула рукой. Келейница, стоявшая у двери с угодливой полуулыбкой, поспешно схватила Софию за локоть и вывела из кельи.

– Ну что, насмотрелась, наслушалась? – ехидно прошипела она, как только дверь за ними затворилась. – Матушка до-обрая, всех сирот бездомных привечает. – Ефросинья осеклась и быстро огляделась по сторонам. – Ладно. Пойдем, покажу, где спать будешь. И на молитву не опаздывай потом, а то накажут.

Она быстро зашагала по длинной монастырской галерее, увлекая за собой притихшую Софию. Девочка брела, спотыкаясь, и пыталась разобраться в собственных чувствах. Пока что больше всего ей хотелось домой, к бабушке, но она понимала, что это невозможно. В дополнение ко всему она вдруг осознала, что очень хочет в туалет.

– Матушка Ефросинья, а где тут у вас туалет? – робко поинтересовалась она.

– Не суетись, – не оборачиваясь бросила келейница. – Сначала келью твою тебе покажу.

София осторожно вошла внутрь кельи и огляделась. Маленькое окошко под самым потолком, четыре узкие кровати по углам, грубо сколоченные тумбочки, на стене – темный лик Богородицы. Пахло ладаном, старыми книгами и сыростью. Ефросинья, сложив руки на животе, внимательно наблюдала за ней.

– Кроме тебя тут еще живут сестры Марфа и Мария, твоего возраста. Они сейчас на службе, скоро вернутся. Располагайся, покажу тебе умывальню.

Умывальня была общая, в конце коридора, с несколькими туалетными кабинками и душевым отделением. Ефросинья зашла вместе с Софьей и остановилась посреди комнаты. Сонька недоумённо переминалась с ноги на ногу, ожидая, что келейница оставит её в уединении.

– Чего стоишь, делай свои дела, я прослежу, чтоб не баловала тут.

Как можно было баловать в холодном монастырском туалете, Соня не представляла. Что она по мнению Ефросиньи могла тут делать, мылом жонглировать? Софья прыснула, представив себе эту картину.

– Я что-то смешное сказала?! – повысила голос Ефросинья, и Соня торопливо забормотала извинения.

«Сделать свои дела» рядом с келейницей, бдящей за хлипкой перегородкой, у Софьи так и не получилось. Она решила, что сходит ещё раз, как только её оставят в одиночестве. Ефросинья ничего не сказала и отвела её в келью.

– Дождись сестёр, они тебе расскажут распорядок. Да не опаздывай на вечернюю.

Дверь кельи закрылась, по коридору заметался удаляющийся звук шагов келейницы, и Софья наконец осталась одна. Она осторожно присела на краешек свободной кровати и глубоко порывисто вздохнула. Внезапно ей вспомнилась её комната в бабушкином доме, к горлу подкатил ком, и Сонька затряслась в беззвучных рыданиях.