Глава 4.

Бежать по февральской Москве без ботинок – удовольствие для немногих йогов и аскетов, вознамерившихся встретиться с Абсолютом по сокращенной программе. Добравшись до дома Кости к вечеру, Семен боялся смотреть на свои ноги, измазанные в реагентах, грязи и снеге. Мозг рисовал ужасные картины сходящей пластами кожи, прожженной ядохимикатами, растворяющими автомобили, асфальт и снег. Какого же было его облегчение, когда в прихожей он не увидел даже мозолей. Ступни выглядели совершенно здоровыми, не знавшими ни бед, ни труда, хоть сейчас снимай на рекламу носков под личным брендом Тарантино. На кухне булькал чайник, стучали чашки и блюдца. Крохотный домик не располагал обширным набором удобств, метров и приспособлений, так что гостям предлагалось раздеваться в узких сенях, расположившись на перевернутом ведре. Размочалившаяся от времени дверь плохо закрывалась, и в щелку было видно, как свет вычерчивает линии на старом, исцарапанном паркете. Уютный запах домашнего тепла манил ощущением безопасности. Семен мог так сидеть в сенях часами, растворившись в переплетении звуков и запахов, но Костя, наконец, разлил кофе и громко позвал его на кухню. Он нисколько не удивился запыхавшемуся гостю, с бухты-барахты вломившемуся под вечер в его обитель «спокойных дум», или же «избушку на курьих ножках», как её называли немногочисленные знакомцы.

Константин обретался рядом с Узким, небольшим и старым райончиком на десяток домов почти в центре Битцевского леса. Его халупка, выглядевшая развалиной даже на фоне необслуженной архитектуры начала прошлого века, принадлежала конному клубу, числясь в качестве подсобного помещения. В ней хранились лопаты, вилы и другой запас инструмента, а также существовал Константин Бестужев, в шутку прозванный Бессменным. Долгие годы его худая рука нежила лошадей щеткой, укладывая волосок к волоску, давала ячмень и овес, выносила навоз и подметала листья. Он жил на территории, редко выходя за пределы леса пополнить запасы провианта, и был старше всех, даже дирекции клуба. Никто не знал, откуда появился этот худой и бледный мужчина предпенсионного возраста с черными волосами и едким чувством юмора, да никто этим и не интересовался. Сам же Константин шел на контакт далеко не со всеми, придирчиво выбирая собеседников. С Семеном он сдружился, когда тот привел малолетнего сына обучаться верховой езде. По словам Кости, его покорило то, как Сема прождал почти полчаса, пока детеныш решился подойти к лошади. Малыш закатил громогласную истерику, увидев животное. Он кричал, махал руками, захлебываясь слезами страха и неуверенности, а Семен молча стоял на коленях в мокрой щепе и обнимал его. Когда Виталик наконец успокоился, он сам подошел к неизвестному зверю, и с тех пор они появлялись на манеже неделю за неделей. Не каждый может искренне любить по-настоящему живых, сказал он одним вечером, пряча худое лицо в тенях, порождаемых тусклым светом лампочки Ильича. Однажды, к какому-то юбилею, Бессменному ученики и тренеры подарили пару дорогих белых кед какого-то очень известного бренда. «Белые тапочки» так пришлись ему по душе, что теперь он их не снимал круглый год, утверждая, что его ноги никогда уже не замерзнут.

Семен сел за стол и уткнулся носом в чашку с кофе. Он устало водил взглядом по захламленной тесной кухоньке, где с трудом моли уместиться два-три человека. На облупленных полках рядами стояли кофейники из гдровского тонкого фарфора и турки с вручную выточенными ручками. Закопченные и надраенные, побитые и как будто только купленные, они занимали все пространство от плиты до потолка. На самом верху, покрытый пылью, свисал витой медной трубкой и вовсе несуразный прибор непонятного назначения, вероятно, змеевик кустарного производства. Чашки, палочки корицы, кардамон и гвоздика, обязательный черный перец, ступки, кофемолки и прочие мелочи – казалось, Константин питается только кофе, презирая обычную еду. В качестве уступки общественному мнению, на столе стояла вазочка с конфетами. Краска с оберток уже поистрепалась, являя миру прозрачный пластик. Под цокот часов скрипели ветки, нагруженные мокрыми снежными шапками.

– Где это ты так замарался? – Константин нарушил молчание, откинувшись на спинку стула. – Опять в штопор вошел?

Семен виновато опустил глаза, но промолчал. Кажется, в этот раз ему лучше просто молчать. Костя хороший, его ни за что нельзя втягивать вот в это вот все. Раньше отеческие наставления Семена раздражали, но сейчас он даже был благодарен за внимание к себе. Точно, ни в коем случае нельзя впутывать в свои проблемы Костю, который так любит лошадей. Надо собраться с мыслями и как-то придумать план действий. Точно, пусть говорит, а я сейчас…

– Никакого плана не будет.

Семен перестал считать количество полосок на клетчатой скатерти.

– Что?

– Никакого плана не будет. Если ты не возьмешься за ум и не перестанешь бухать, никакой план тебе не поможет.

– Костя, я трезвый. Совсем, правда. На меня… ну, это… гопники напали.

– Хватит, Сёма. Хватит. Ты приперся ко мне ночью, измазанный по уши в грязи и каком-то говне, без ботинок и с зенками по пять рублей. Ты, правда, думаешь, что я поверю, что ты опять не начал пить? Ты с сыном давно виделся?

– Я… – Семену внезапно захотелось плакать. Слезы тугим потоком подступили к горлу, сжали горло и против воли хлынули из глаз. Ему пришлось укусить себя за руку, чтобы не закричать. Сын. Теперь он его никогда не увидит. Маленькие пальцы больше никогда не дотронутся до его щеки, больше он не услышит «Пап! Смотри, где я!», никогда. Тонкий, с подвыванием, бабий вой рвался откуда-то снизу.

– Ты. Давай посмотрим на вещи трезво. Ты не смог сохранить семью. Ты, а не кто-то другой, не стал бороться, а просто сдался и позволил вещам идти так, как они шли. Ты выбрал легкий путь, позволив самому себе превратиться в пародию на мужика, вечно сопящую о том, как несправедлив этот мир. Это был ты. Или нет? – Константин придвинулся, будто принюхиваясь. – Сёма, это ты?

– Я? Наверное, я, Костик. Наверное, я – Голос дрожал и подпрыгивал, срываясь на фальцет.

– Хм. А работает-то кофеек. На время ты – это почти ты, так что давай поговорим серьезно.

Семен поднял глаза. Кожа Константина стала похожей на дерево, источенное годами дождей и снега. На коричневой, грубой поверхности черными полосами пролегли глубокие морщины, резко очерчивая каждый изгиб.

– Ты, конечно, виноват Сёма, но не во всем. Уж извини, но рыхловат ты для того, чтобы сводить счеты с жизнью. – Константин плюнул под стол. – Я вижу многое, и вы двое для меня лежите как на открытой ладони. Ты сорван, Сёма, и только твой гость удерживает тебя от падения во мрак. Для меня он безопасен, ибо я вне его власти. Я вне любой власти, ибо я и есть власть, я вне игры, потому что я и есть игра. Я есть сама граница. Короче говоря, не надо пытаться меня надуть, дружок, ты еще слишком слаб. В твоем положении надо учиться договариваться невзирая на прошлое. Что же до тебя, Сёма, то я тебе искренне сочувствую. Стать дваждырожденным поганая судьба сама по себе.

Константин задумчиво почесал нос.

– Вот что. Попробуй поговорить со своим гостем – тут недалеко есть хорошее место. Я тебе расскажу, как идти. Ботинки в прихожей, там же найдешь какую-то одежду.

– А как же… ночь ведь? – Семен очень не хотел идти в лес. Это была единственная мысль, пробившаяся сквозь ступор от непонятного монолога.

– Тебе уже все равно. Тем более, что я все что мог, уже сделал.

Константин объяснил дорогу, потом проводил, или, скорее, вытолкал оцепеневшего Семена за порог. Он даже кофе допить ему не дал, как и взять конфету «на дорожку». Напоследок, стоя у дверей, Костя крепко схватил друга за руку, вперившись в лицо немигающим взглядом.

– Больше никогда сюда не приходи. Понятно?

На Семена повеяло могильным холодом. В черных зрачках друга переливалась и мерцала ониксовая масса, похожая на поверхность старого, обильно смоченного влагой, обелиска. Сами собой склонялись колени, дрожа от ощущения циклопической, непреодолимой силы. Был то дождь или кровь? Кто пел, срывая голос до хриплого рева, у подножия того идола? Семен медленно побрел к воротам, затем обернулся и посмотрел на Константина. Тот стоял в дверном проеме, замерев в лучах тусклого света.

– Сёма!

– Что?

– Я надеялся, что это никогда не произойдет. Прощай!

Константин закрыл дверь, постоял несколько минут, прислушиваясь к удалявшимся шагам, затем быстро пошел на кухню, с грохотом отбрасывая двери перед собой. На мгновение он замер, разглядывая остатки полуночного кофе, вздохнул и коротким движением разбил чашку Семена об угол стола. Бормоча под нос скороговоркой древние как мир гортанные слова, он медленно склонился над осколками и трижды плюнул на них. Где-то вдалеке хрустнула под снегом ветка, и снова наступила тишина.

Через полчаса Константин уверенно шел через сугробы, неся небольшой холщовый мешочек на черенке лопаты. Он собирался закопать чашку в том месте, где никто её не найдет в ближайшие пару сотен лет. Сами понимаете, в Москве такое сделать весьма непросто.

Глава 5.

Точка назначения для Семена оказалась оврагом, заваленным снегом и ветками. Летом лесники сбрасывали сюда обрубки, обрезки и прочие отходы облагораживания территории, ожидавшие буреломом оттепели и расширения финансирования. Ажурное кружево ветвей неаккуратно торчало из белого покрова, посылая небу загадочные знаки тонкими, корявыми пальцами. Пока не наступила зима, и эта часть парка окончательно не вымерла, дети играли в шалаше, населив его сломанным грузовичком, чайным набором для песочницы и одноглазой куклой. Впрочем, пиратское логово (или дворец принцесс, в зависимости от контингента) продержался недолго, частично разоренный ветром, но в основном – полуночными пьяницами. Под мерцающим фиолетовым светом московского ночного неба, похожим на барахлящий экран старого телевизора, снег едва-едва, на грани видимости, переливался разноцветными огоньками.

Спустившись в овраг, Семен постоял несколько минут, давая глазам привыкнуть к густым теням. Там, на самом дне, где весной тек мутноватый ручеек, сидел хозяин давешней квартиры, уместив объемистый зад на гнилом бревне. Толстяк меланхолично ковырял в снегу веточкой, рисуя замысловатые узоры. Когда Семен со скрежетом и треском съехал по склону, он приподнял голову и доброжелательно улыбнулся.

– Приветик! – на его щеках образовались умильные ямочки. – Ну, ты и здоров по лесам колабродить. Я уж думал, никогда не придешь. Садись, поболтаем.

За время плутания по ночному лесу внутри Семена окончательно оборвалась истончившаяся ниточка, удерживавшая его за прежнюю жизнь. Все ушло, вытекло из души, оставив за собой небольшую россыпь спутавшихся мыслей. Он, волей или неволей, убил человека. Возврата к прежней жизни нет и быть не может, ведь всюду развешаны камеры, да и соседи наверняка его опознают. Сесть в тюрьму на остаток жизни? Или отправиться в психбольницу. Вариантов немного, и каждый из них пахнет весьма скверно. Бежать? Без денег, без знакомств, без особых умений… Кому нужен взрослый московский копирайтер – даже в столице таких, как он, за мешок по рублю отдают, не говоря уже о других странах. Да и как перейти границу? Куда ни плюнь, либо смерть, либо смерть с предварительным калейдоскопом мучений. Семена вырвали из привычного болота и бросили на яркий свет, безжалостно сушивший его нежную шкурку. Он чувствовал, что все, что было им во внешнем мире, что манифестировало его бытие, за два неполных дня провалилось в тартарары, утащив за собой три десятка лет. И это было освобождением. Прошлое, как шелуха, слезала с его траченной молью души, оставляя голое и незнакомое нутро. Мысли текли и возвращались вспять сквозь густой мед реальности, проходя через сознание влажным ветерком, и в этом была своя первозданная, искренняя чистота. Когда нет завтра, когда вчера уже исчезло, каждая снежинка переливалась драгоценным камнем, а в голых кронах деревьев рождались непонятные и от того еще более красивые стихи, написанные тонкими фрактальными рунами прямо на небосводе. Подходя к оврагу, Семена стало двое – в его теле шел прежний он и кто-то еще, совершенно новый и в то же время монументально древний.

Настороженно, стараясь не делать лишних движений, он уселся на бревно. Толстяк искоса глянул на него и сложил руки на животе. Веточка куда-то пропала, как и узоры.

– Да, положение у тебя, братец, полное говно.

Семен присмотрелся к темной фигуре, уже второй раз оказавшейся в опасной близости от его организма. Через неё можно было увидеть снег. Полы халата то обретали плотность, то растворялись почти до неразличимого танца теней.

– Знаешь, бывают неудачные дни. – Толстяк коротко вздохнул, и примирительно поднял руку. – Не могу сказать, что мы начали наше общение с подходящей ноты. Впрочем, ты тоже должен меня понять. Не каждый день к тебе в гости входит покойник с хором в голове. Ты хоть понимаешь, на что ты подписался?

Семен озадаченно покачал головой. Ему было трудно сосредоточиться – меланхоличное безмолвие сменилось бурей эмоций, раздергивающих восприятие в разные стороны. Ярко-белый страх сменялся сполохами гнева, то пропадая, то обжигая синапсы. Слова путались, разбегались как тараканы при включенном свете. – Ты кто такой, а? – Ничего умнее он сказать не мог, но и молчать было нельзя. Раз уж перед тобой сидит призрак, надо с этим что-то делать. В конце концов, мир очевидно изменился, и чтобы выжить, надо как-то соответствовать его законам. Или поддаться шизофрении, что для конкретного индивида одно и то же. Семен твердо решил идти до конца, наверное, впервые в своей жизни.

– Я? Теперь уже, наверное, не важно. Я был много кем, но сейчас всего лишь отголосок, дух, у которого остался единственный шанс на спасение. – Собеседник мрачно покачал головой. —Видишь ли, меня послал тот, кто живет в тебе. – Накрашенный ноготь уперся в солнечное сплетение Семена. – Он, тот, кто живет в тебе, не может говорить с тобой… пока. По-крайней мере, так, как к этому привык ты. Я же оказался весьма кстати – после моей смерти он, скажем так, взял меня в плен. Теперь я выступаю посредником между ним и тобой. Вот такие расклады. Наверное, я бы мог тебе помочь, да не знаю как. Себе-то я не помог. Сейчас мне сложно концентрироваться, мое внимание, намерение рассеивается с каждой минутой…