– В небесной Атлантиде, – поднял палец кверху Алистер и тут же добавил: – Египтяне, а за ними греки хотели быть бессмертными, и они ими стали, они живут с нами, пока живут воздвигнутые ими обелиски и монументы… А теперь поспорь со мной.

Я не хотел спорить. Мне вообще не хотелось спорить. После ухода Мелиссы все споры потеряли смысл. И вообще всяческий смысл был утерян. Мне больше хотелось слушать и впитывать. Особенно мне приятно было слушать про все, что связано с Египтом, и истории про обелиски солнечного города меня завораживали.

6

Алистер продолжал рассказывать, что Питер – это вовсе не Питер, что он существовал задолго до Петра Первого. И даже показал в подтверждение надпись на фронтоне какого-то дома, которую я, по его мнению, должен был прочитать и понять или узнать.

Как выяснилось из разговора, Алистер был полиглотом. Он выучил кучу языков, половина из которых были языками мертвыми. То есть языками сгинувших цивилизаций. В том числе он знал древнеегипетский, древнегреческий и язык майя.

– В этом нет ничего сложного. Это всего лишь математика. Чем больше языков учишь, тем легче даются другие, – уверял Алистер, и я заметил, что улыбается он вполне сносными и светлыми для его возраста зубами, а значит, он еще относительно молод и открыт душой.

– У всех языков есть нечто общее. Некий код или праязык. За ним стоит нечто вроде нот или цифр. Достаточно понять это на надрациональном уровне. Если ты овладеваешь этим кодом, то окажешься способен понимать новый язык, пятьдесят тысяч слов за несколько дней.

Пока мы шли, Алистер рассказывал о различиях в языках, точнее, об их отсутствии в конечном итоге.

Я же впервые обратил внимание на благородный вид его лица. Правильные черты, седые волосы и пижонская седая бородка. Такое лицо подошло бы аристократу, какому-нибудь графу, на худой конец, профессору, но никак не бомжу.

7

– Пойдем, я тебе кое-что покажу, – кивнул мне Алистер. И мы чуть прошли вдоль прямой линии Невского, чтобы резко свернуть налево в закоулки. Неподалеку от Невского полно кинотеатров с широкими экранами.

Здесь тебе и «Невский», и «Аврора», и «Дом кино». Даже арка Главного штаба – большой натянутый киноэкран, а Александрийский столп – луч проектора, который еще не настроил механик. Но Алистер вел меня в особый кинотеатр. В кинотеатр для взрослых.

– Смотри, – подтолкнул он меня к одной афише.

– Что смотреть? – не понял я.

– Это она, – указал он мне на порноактрису Сашу Грей, – правда, красивая?

– И что?

– Моя любимая, моя бывшая жена.

Тут я впервые всерьез заподозрил, что Алистер немного ку-ку. Слегка чокнутый либо бессовестно заливает. Где он, а где порноактриса Саша Грей. Она на небесах, в золотом раю, а он на помойке, точнее, в трухлявом Питере.

Но все было не так просто. Я уже догадался, что Алистер был платонистом, или агностиком, то есть верил в некий небесный прообраз-идеал всего сущего. А его небесным идеалом женщины была Саша Грей. Да, тот хищный, слегка стервозный типаж, за которого я бы и гроша ломаного не дал. Но Алистер ему тем не менее поклонялся, не пропуская ни единого фильма.

А что касается его жены, то она была того же кошачьего типажа, как и Саша Грей. Прежде чем выкинуть его на улицу, она переписала на себя и своих детей его четырехкомнатную профессорскую квартиру в центре города. Затем завела себе любовника. А может быть, последовательность действий была другой.

Не знаю, насколько было точным сходство между Сашей Грей и его женой Тамарой. Может быть, они были один в один, как Марина Басманова и Мария Соццани, как продавщица картошки в овощном отделе «Дикси» и Элизабет Тейлор. Не знаю. Да и какая разница, если обе были просто символами, знаками.

8

– Ты его простил? – спросил я, выслушав историю Алистера. – Своего соперника. Не хотел подкараулить где-нибудь в темном переулке и треснуть камнем по голове? Или зарезать к чертям обоих?

– А он здесь при чем? Он всего лишь вода, субстанция, которая потекла в открывшуюся низину.

Я хмыкнул, подумав, что под «низиной» он имел в виду жену.

– Простоя математическая формула. Всегда найдется тот, кто захочет занять твое место, даже если ты мертвец на кладбище.

– О да, – согласился я, мне ли было не знать. Даже меня, плавающего у самого социального дна, хотели изжить бомжи-попрошайки.

– А все потому, что природа не терпит пустоты и нет в мире ничего постоянного.

– И ты на нее не злишься? – выдержал я для порядка паузу, подбирая слово. – Ты ее простил за непостоянство?

– А что с нее взять? – ухмыльнулся Алистер. – Женщины есть женщины. Всегда и во все времена все женщины одинаковы, что бы они тебе ни говорили и ни пытались внушить.

– Не совсем так, – попытался я возразить. – Не все способны изменить. Некоторым чистоплотность не позволяет.

– Чистоплотность здесь ни при чем! – парировал Алистер. – Если женщина была проституткой, а потом вышла замуж и ни разу не изменила мужу, то она чистая.

– Возможно… – кивнул я, вспоминая, как встретил Мелиссу в баре «Трибунал» и как принял ее то ли за проститутку, то ли за чужую невесту.

– А если девушка вышла замуж и изменила? Изменила, чтобы просто попробовать? Потому что была всего с одним мужчиной и ее разбирало любопытство? Нет, не похоть, не зависть, а чистый интерес, любопытство? Она чистая?

– Вряд ли.

– А если она идет на панель, чтобы прокормить детей, семью, как Соня Мармеладова?

Я промолчал, понимая, что Алистер – мастер задавать каверзные вопросы. Возможно, он этому учился у самого Сократа.

– А если ей не приносит удовольствия секс и она спит с мужчинами из жалости к ним? Из своей женской сущности? Спит, чтобы не обидеть и не оттолкнуть? Она чистая?

Я пожал плечами, запутавшись в его софистике.

– Моя жена изменила мне всего раз. Но так получилось, что она встретила человека. – Алистер произнес слово «человек» с некоторым придыханием и восторгом.

– А ты не человек?

– Я – не-е-ет, – он яростно замотал головой.

9

Я хотел было спросить, кто же он, но меня тогда гораздо больше интересовал другой вопрос.

– Алистер, – посмотрел я на него внимательно, – а ты хотел бы знать сейчас все о своей жене? Спросить у нее, что она обо всем этом думает и как к тебе относится?

– Зачем? – удивился Алистер. – Я всегда ориентируюсь на свою матушку. Не копайся, а то докопаешься. Вот Достоевский копал-копал и докопался. С Аполлинарией Сусловой он увидел такие бездны в женщине и в себе, что ужаснулся и чуть не свихнулся.

– Черт, – выругался я, – а я как раз сейчас хочу докопаться до всего, до самой сути.

– Вот это интересная тема, – остановился Алистер и, повернувшись, заглянул мне в глаза, – хочешь ли ты все знать и готов ли ты простить, если узнаешь?

– Узнаю что?

– Узнаешь, например, что до тебя у нее была тысяча сексуальных связей.

Я промолчал, серьезно задумавшись. Простил бы я Мелиссу, узнав, что она работала проституткой в баре «Трибунал»? Или танцовщицей гоу-гоу?

Пока я встречался с Мелиссой, мы вообще не касались этой темы. Я предпочитал не знать, забыть, убежать, убеждая себя, что это была не Мелисса, а просто похожая на нее девушка, которую я спьяну перепутал.

Я предпочитал не выпытывать, не копаться в ее прошлом, принимая только то, что она сама рассказывала. И Мелисса пользовалась моей деликатностью. Я чувствовал, как она порой, во время, казалось бы, легкой болтовни осекается или задумывается, берет паузу, словно подбирая нужную формулировку.

Но разве не все мы так делаем, разве не стремимся преподнести себя в лучшем свете? Разве не для этого надеваем лучшие наряды и ходим на выставки и в театры?

10

– Знаешь, к какому открытию я пришел, братишка? Я пришел к выводу, что все семьи одинаковы: и счастливые, и несчастные. Что это, по сути, история о рае, об Адаме и Еве. Смотря как развивается ситуация. Сначала парень находит девушку, ну, или наоборот. Они женятся. Начинают копить имущество, фотографировать друг друга, строить общий дом. Этот дом и есть их Эдем. А потом приходит змей-разрушитель. И все, на этом все. С самого начала и до конца. Альбом выбрасывается на улицу. Знаешь, сколько я таких семейных альбомов находил в мусорках и на свалках? Сколько старых книг и детских вещей! Выходишь на помойку поутру, а там чья-то выброшенная жизнь. Иногда сидишь смотришь чужие фотографии, разбираешь детские пинетки и жилетки и слезами обливаешься, как крокодил Себек. Бог разлива Нила, кстати. Нет больше дома, нет больше никакого Эдема!

Алистер разошелся так, что его уже было не остановить. Слушая его, я понимал, что у меня едет крыша. Что я впадаю в депрессию. Еще немного, и я тоже окажусь на улице. Если город, по которому я хожу, всего лишь прагород, если все женщины суть одно и то же, а все семьи живут по одному сценарию или плану-замыслу, то какой смысл суетиться и биться?

– Здесь! – ткнул он вдруг пальцем в небо, остановившись.

Я запрокинул голову, не сразу сообразив, что на самом деле он указывал на окна дома, под которым мы вдруг очутились.

– Здесь я раньше жил со своей женой.

11

Мы стояли, задрав головы, и долго смотрели на четыре горящих окна. И в этот самый момент на Малой Морской, когда часы на башне здания Думы отсчитывали переливом очередной прожитый час жизни, я вдруг жутко позавидовал Алистеру. У него есть эта возможность, это счастье, эта надежда стоять вот так и смотреть на окна своей любимой, на горящий огонек, на маяк-фонарь, разложенный на четыре плоскости стекол. А передо мной лишь беспросветная стена пустоты и черноты.

– Там, – пояснял он, – детская. А там – кухня. Жена наверняка сейчас что-нибудь стряпает для детей. Потом они перенесут все в гостиную на подносах. Накроют скатертью стол. Сядут все вчетвером. Потом посмотрят телевизор, а перед сном почитают книжки. Так всегда было по субботам. Хорошо, тепло, красота.

– Почему вчетвером?

– Она, Маша с Мишей и ее новый муж. Мужа зовут Александр. Все дело, видимо, в этом. Я всегда хотел, чтобы меня звали Александр, как Македонского. Завоеватель, сын египетских богов и все такое. И жить я хотел бы где-нибудь в Александрии, в столице династии Птолемеев. И тогда у нас с Тамарой все сложилось бы по-другому. Возможно, мы до сих пор жили бы под одной крышей.

– Так ты поэтому называешь себя Алистером? Чтобы быть ближе к Александру?

– Типа того, – ухмыльнулся Алистер и снова уставился на горящие окна.

И тогда я понял, какой силой обладал этот братишка. Он обладал силой любить, даже если его откровенно предали, силой прощать, силой настоящего мужчины.

12

В принципе, эту историю можно было бы закончить на этом моменте. Потому что все остальное было бессмысленно. И потому что на меня накатила огромная депрессия. Но мы скорее по инерции наматывали уже третий круг по городу, любуясь одними и теми же зданиями и людьми, сделанными будто по лекалу…

– Тебе хорошо, – заметили, – ты платонист, поэтому веришь в некий идеал, в идею. А с верой легче жить.

– Я скорее как человек науки аристотелевец. Но сути это не меняет. Любой предмет, вещь состоит из идеи и материи. Материя – это то, что отличает нас друг от друга и отодвигает от идеи. Но к идее мы стремимся вернуться.

– К идее самих себя?

– В том числе. Жизнь всех вещей мира, жизнь всего сущего направлена от материи к эйдосу, к его сущности или идее. Поэтому-то мы так мечемся, бегаем, как пони, кругами, растем, как дерево, устремив ветки к небу, и все ради движения к самому себе или своей сущности.

– А как же стремление к женщине? – вспомнил я о Мелиссе и о том, как я нарезал круги по Питеру в поисках ее. Да и Алистер привел меня к дому жены.

– Женщина и вообще любой другой человек – наше зеркало. Зеркало заднего вида на машине, в которое мы смотримся иногда по дороге к цели, – подтвердил он мои догадки, и я подумал, что, с другой стороны, все только начинается. И мы еще можем сделать и четвертый круг, и пятый.

– Где ты живешь? – Мне очень не хотелось расставаться с Алистером. – Давай я тебя провожу.

– Сейчас я живу на кладбище, – подмигнул он, – присмотрел там себе одно теплое местечко среди классиков. И переезжать, если что, не придется!

– На каком кладбище? На Ваське? – подумал я про свои любимые лютеранские усыпальницы.

– Нет, на Волковском. Так что, если пожелаешь как-нибудь отдохнуть от суеты, заходи в гости. Я тебе такую экскурсию устрою, что домой не захочешь.

– А я здесь недалеко, в центре обитаю. Давай заглянем ко мне, на кофе. Можешь даже пожить у меня, если вдруг вздумается.

– Нет, спасибо! – отмахнулся он. – Не хочу привыкать к комфорту. Я уже привык к кладбищу, где мне предстоит провести большую часть своего существования, а главное в нашем деле – привычка.

И Алистер пошел к себе качающейся, будто трассирующей, походкой. В сумерках его темная фигура, среди горящих ламп на встречных пучках соцветий фонарей, казалось, разрывала пространство.

– Еще увидимся, – махнул он на прощанье, меняя, казалось, этим жестом реальность и сокрушая, будто мечом, невидимых врагов.

– Само собой, – кивнул я, чувствуя, что все еще только начинается… Что Алистер еще не раз придет ко мне в гости и научит меня своей китайской азбуке и арабской абракадабре.