– Ты Падлюка, если ещё раз встанешь на моём пути, то я тебе все твои алмазные зубы пересчитаю. – Сладко улыбаясь, выказал свою глубокую озабоченность здоровьем принца мистер Стронг, после того как понял, что принц ни в зуб ногой на его гегемонском языке. После чего принц Нагибии раскланивается и покидает мистера Стронга, который теперь ни о чём другом и думать не может, как только об этом принце и кто мог за ним стоять.

И, пожалуй, этот случай с принцем Нагибии показателен тем, что в этих коридорах общего для всех народов дома, можно сам того не ожидая, встретить или всё также натолкнуться на представителя и даже президента любой страны, с кем можно вот так запросто перекинуться парой фраз (привет Обама или Джордж) и пожелать того, что сам себе не желаешь (тут всё зависит от вашего блокового настроения).

Так представитель какой-нибудь с ноготок на карте мира страны Собака-Ком, ну, например, министр до всего есть дела Барборис, (по названию страны сразу можно понять, что она высокотехнологичная страна; это заслуга креативного министра Барбориса, который пока что министр, а так у него насчёт себя грандиозные планы – он сам хочет стать диктатором, и ждёт не дождётся, когда нынешнего главу страны Собаки-Ком правителя Тутси укусит малярийный комар), впервые оказавшись в этих величественных стенах ассамблеи (а ему не сидится и всё хочется увидеть и знать), и как новичок, по большому счёту не зная многих правил, конечно, имеет право и возможность заблудиться в этих бесчисленных коридорах комплекса зданий ООН, и вместо искомого им буфета, совершенно случайно натолкнётся на стоящую в курилке группу курящих людей.

Ну а как не здесь в курилке рассказывают все самые последние и важные новости и, конечно, Барборис, даже несмотря на давление своего голодного желудка, решил воспользоваться этим удачным стечением обстоятельств и прислушаться к разговорам столь важных персон.

При этом Барборис не собирается стоять вон там в сторонке – он знает себе цену, и если что, сумеет за себя постоять, и чтобы ни у кого не возникло насчёт него недоразумений, Барборис сразу заряжает свой рот сигаретой и явно специально, не находит у себя зажигалки или тех же спичек.

«Сейчас посмотрим на эти рожи в их истинном свете», – ухмыльнулся про себя Барборис и, протолкнувшись в общий круг, для начала сливается с чьим-то плечом и принимается за наблюдение.

В самом же кругу тем временем центральное место занимал всем известный, большой любитель тёплого окружения, сенатор Маккейн, сбоку от которого своё представительное место, как бы это не удивительно или наоборот, обычно выглядело, занял известный своими оголтелыми заявлениями в адрес всем известной администрации, диктатор Заноса (все знали, что сенатор тренирует свою силу воли, для чего собственно и общается в основном с диктаторами и подобного рода мутными и кровожадными типами). Ну а, судя по тому, что стоящие вокруг этих выдающихся персон люди, проявляли к ним не всегда здоровый интерес – не вынимая изо рта сигареты, постоянно о чём-то спрашивали их – то они здесь тоже не случайно собрались.

– Полковник Заноса! – несколько фамильярно, что в этих демократических стенах допустимо, обратился к диктатору постоянно поправляющий на носу очки и во рту сигарету, какой-то хлипкий тип. И, наверное, диктатор не счёл бы нужным заметить этого, по его мнению, слизняка, если бы у того не висел пейджик со словом «пресса», и если бы сенатор Маккейн своим кашлем не дал ему условный знак.

– Да, я вас внимательно слушаю. – Расплывшись в очаровательной улыбке, из-за которой множество леди, не задумываясь, отправилось бы за ним на край света (как раз туда, где диктаторствовал полковник Заноса), ответил этому слизняку из какого-то там поста Заноса.

– Когда вы станете генералом? – не успел этот, как оказывается ходячая язва, журналист задать этот однозначно провокационный вопрос с подтекстом, как окружающих сенатора и диктатора людей накрыло общее веселье. И надо отдать должное полковнику Заносе, он не стал доставать свой наградной золотой пистолет и всаживать серебряные пули в этого журналюгу (все знают, что этих оборотней можно убить только серебряными пулями) – у Заносы он сегодня заряжен золотыми; а их на такого жалко – а вместе с сенатором Маккейном рассмеялся в ответ. Отсмеявшись же, Заноса, дабы показать какой он необидчивый полковник, сам ответно шутит:

– Пока никто не назначает. – И, пожалуй, эта недальновидная шутка Заносы заслуживает не меньшего. И ему в ответ даже послышалось сдержанное хихиканье, но этот, что за язва журналист по имени Кондор, не только громче всех смеется, но и своим новым вопросом к сенатору Маккейну, срезает весь только образовавшийся смех.

– Сенатор. Отчего такая несправедливость. Неужели полковник Заноса не заслужил? – задаётся вопросом мистер Кондор и, в один момент срезав улыбки с лиц дипломатов и всех других здесь стоящих людей, погружает всё собрание в мрачную немоту. Ну а выход из такого неловкого молчаливого положения всегда необычайно труден и, пожалуй, возможен только в результате внешнего вмешательства, либо же никем неожидаемому поступку, кого-то из здесь стоящих. И кто знает, чтобы все они делали, не окажись в их рядах случайно затесавшегося сюда Барбориса.

Ну а у Барбориса по большому счёту нет ни перед кем обязательств, и свои поступки он мотивирует пока что только самим собой, и своим знанием этого для него нового света – в общем, он независим от внешнего влияния, с этим его, так всех страшащим вопросом – а что потом о тебе скажут или того больше, подумают? И он смело смотрит на всех открытым взглядом и, выйдя вперёд, громко заявляет: I'm sorry!

И как только прозвучали эти слова в устах этого, для всех стоящих здесь с сигарами и сигаретами людей незнакомца (он был новичок и поэтому его никто не знал, и заодно не знал, что от него можно ожидать, а это всегда пугает), как лица дипломатов, советников и даже конгрессменов, одновременно побледнели и замерли в ожидании, что же за этим его заявлением последует. «А это ещё что за новость. Неужели, полковник вызвал наёмных убийц? – начали переплетаться мысли со страхом у этих дипломатических лиц. – А у меня последняя! Кто его сюда пустил? Я уже сегодня дал на бедность в переходе. Чёрт, дёрнуло же меня курить сигары. Сошлюсь на то, что не понимаю не дипломатического языка», – уже ближе к своей животной теме заволновались про себя дипломаты, не сводя своего взгляда с этого, уже ненавистного ими незнакомца (как быстро все забыли, что именно он, вывел их всех из создавшегося неловкого положения).

Между тем Барборис не спешит озвучивать свою просьбу и внимательно разглядывает помертвевшие лица дипломатов. И выбрав для себя самое высокомерное и недовольное лицо (понятно кого), обратился прямо к нему.

– Господа, я извиняюсь, что отрываю вас от ваших дум и сигарок, но я хотел бы присоединиться к вам, но как прямо сейчас выяснилось, я забыл спички. Не поделитесь огоньком, мистер. – Барборис обратился к мистеру с недовольным лицом, кем само собой и оказался большой либерал сенатор Маккейн (за свои либеральные идеи, иногда всё-таки приходится, вот так прямо в лицо отвечать). Ну а это прямое обращение к сенатору, заставляет облегчённо вздохнувших дипломатов, уже не облегчённо посмотреть на посеревшего лицом сенатора Маккейна, который как все знали был очень грозным сенатором и через раз грозил кому-нибудь дать прикурить.

«Что ж, вот и пришло время продемонстрировать на деле насколько ты крут. – Читалось в глазах смотревших на сенатора дипломатов».

Но Маккейн оказался крепким орешком, и он, стиснув зубы, достаёт зажигалку и протягивает её этому, непонятно что за проходимцу и определённо засланному врагом провокатору. Барборис тем временем берёт зажигалку, внимательно смотрит на неё и вдруг спрашивает Маккейна:

– Смотрю китайская. Что, трофейная или подарили?

А вот это вопрос прямо под дых Маккейну вопрос, отчего он даже на одно мгновение задохнулся от такого не мысленного оскорбления себе, от этого, теперь уже понятно, что засланного шпиона. «На что он намекает? – взволновались головы вокруг стоящих дипломатов и даже стоящего рядом с Маккейном диктатора Заносы. – То, что ему её скорей всего подарили, а не как он всем говорил, что добыл в бою. И значит…– потрясла догадка дипломатов, теперь-то понявших, на чьей на самом деле стороне находится сенатор.

Барборис тем временем разжигает огонь и прикуривает свою, как сразу же по искривившимся лицам дипломатов выяснилось, невозможно дышать, что за вонючую сигарету, затем возвращает зажигалку и ждёт, когда же оборванный им разговор вернётся в своё прежнее русло. Что, наверное, после его появления и заявлений уже невозможно, хотя для сенатора Маккейна, несмотря на неприятность концовки разговора, это просто необходимо – надо сбить всех с мысли о его зажигалке.

И сенатор, обратившись к рядом с ним стоящему советнику, сам начинает разговор. – Как думаете советник, стоит ли нам за счёт новых членов расширять нашу организацию? – И, хотя сенатор не уточнил о какой организации идёт речь, советник на то и советник, что он должен по тембру голоса или по каким другим отличительным признакам суметь понять, о чём ведётся речь и дать толковый ответ на заданный вопрос.

– Сенатор. – Хотел было ответить советник, как вдруг этот ненавистный им проходимец Барборис, не даёт ему это сделать и обрушивается на сенатора со своим новым провокационным заявлением:

– Так это вы тот самый сенатор!

Что и говорить, а это полное загадок, неожиданное заявление однозначно сочувствующего вражьим силам господина проходимца, выбивает из вздрогнувшего сенатора остатки его невозмутимости и заодно сбивает пепел с его сигареты, которая теперь дрожит в руках Маккейна. И хотя, возможно в заявлении Барбориса было больше восторженности (он в первый раз увидал в живую сенатора) чем какого-то смысла, всё же дипломаты такой народ, что привыкли видеть чуть дальше, чем даже сам заявитель. И, конечно, в этом его заявлении «тот самый сенатор», всем сразу же увиделась многозначность трактовок.

И на этот раз сенатор Маккейн не выдерживает, растерянно смотрит на непроницаемые лица советников и другого рода дипломатов и, не найдя в них для себя поддержки, вдруг обращается к более живому лицу диктатора Заносы – что есть штамп либеральной, вечно недовольной прессы, когда как Заноса был всего лишь слегка авторитарный, пользующийся среди своих выборщиков уважением лидер, хоть и банановой (у каждого свои достатки), но всё же республики, а не как можно подумать, тьфу, алмазной монархии.

– Да кто это такой, в конце концов? – возмущается Маккейн, глядя на Заносу. – Ты его знаешь? – Теперь уже Заноса поставлен в тупик этим вопросом сенатора.

«Он что, считает, что я должен всех проходимцев знать! – про себя возмутился Заноса. – Ну тогда если так, то если сенатор мне знаком, то и он тоже проходимец». И хотя авторитарный лидер Заноса всегда так яростно и решительно изобличает своих врагов с экрана телевизора, где он через день грозит их всех стереть в порошок, всё же дипломатическая игра на публику, это одно, а вот жизнь в кулуарах, это совсем другое. И никогда лезущий в карман за словом авторитарный лидер Заноса, на этот раз берёт и сразу обеими руками лезет себе в карман за словом, которых как вскоре выясняется, и там нет.

И сенатор в очередной раз убедившись в том, что ему, как всегда, придётся полагаться только на самого себя, насупившись и сгустив грозно свои брови, где с левого борта на этого господина проходимца смотрит второй флот, а с правого – четвёртый, начинает напряжённо давить на Барбориса. Но этот Барборис в своей наивности уверившись, что мир добродушен, даже не замечает этих грозных взглядов сенатора Маккейна, который всё же от своего чрезмерного перенапряжения и натуги на свой живот, не выдержал этого его ответного дыма в лицо и, покраснев от уже другого желания, резко разворачивается и бегом отправляется в туалет.

Куда вслед за ним, уже для конфиденциального разговора вскоре направляется авторитарный лидер Заноса, ну и чуть позже, совсем уж не неожиданно, Барборис. И не успел сенатор, присев у себя в кабинке, облегчённо вздохнуть, как в боковую дверку до него доносится тихий троекратный стук. И, пожалуй, можно было предположить, что сенатор Маккейн вновь встревожится и разволнуется за такое вмешательство в его личную жизнь, но нет, ничего такого не произошло и, сенатор, прижавшись ухом к стенке кабинки, также тихо трёхкратно стучит в ответ. После чего снизу от него, в пространство между полом и стенкой кабинки просовывается конверт и сенатор как ни в чём ни бывало берёт этот конверт и, не интересуясь его содержимым, убирает его во внутренний карман пиджака.

И на этом можно было бы и расходиться (что и сделал тот, кто передал сенатору конверт), как вдруг, к полной неожиданности, до забывшего все тревоги успокоившегося сенатора, уже с другой стороны кабинки доносится точно такой же трёхкратный стук. А вот на этот-то раз, это всё случившееся, было для него так неожиданно, что от испуга резко дёрнувшийся побледневший сенатор, что есть силы схватился за стенки кабинки руками, чтобы окончательно не упасть. Что ему всё же не помогло слегка замочить репутацию, и он, соскользнув с крышки унитаза, своим задом частично окунулся в его воду.

Ну и первое, что пришло в голову сенатора, даже непонятно почему, было желание избавиться от давившего тяжёлым грузом на него конверта. «Ведь, пожалуй, мне никто не поверит, да и объяснять некогда, что мои намерения благи. И я всего лишь хочу вернуть с чужбины обратно на родину, напечатанные именно на нашем отечественном принтере, наше самое главное богатство – доллары. А ради возвращения наших богатств, я на всё готов. И я ради этого не боюсь замараться встречами с диктаторами, у которых не понятно мне почему, всегда карманы полны нашими долларами. А это наводит на размышления – каким образом они вновь оказываются в руках диктаторов?», – и только эта глубокая мысль, где сенатор увидел измену в собственных сенаторских рядах, не дала сенатору совершить невозможное – порвать сам конверт и его содержимое; да и руки были заняты.

Ну а пришедшая мысль, хоть и глубока, и занимает много места в голове сенатора, тем не менее это не отменяет того факта, что кто-то стучал в стенку кабинки, и нужно как-то реагировать на это. И взмокший от этого нового напряжения сенатор Маккейн, решает пока не торопиться и, продолжая руками держаться за стенки кабинки, смотрит в ту сторону кабинки, откуда до него донёсся этот стук, и ждёт того, чтобы этот стук не повторился и ему всё это показалось.

Но так разве бывает. И стоило только сенатору изо всех сил захотеть это, как в тот же момент стук повторился и сенатор, уже окончательно потерявшись, не понимая, что он делает, вглядываясь в глубину открытого пространства между стенкой кабинки и полом, где видна только тень находящегося за той стороны стенки кабинки человека, тихо спрашивает:

– Кто там?

– Сенатор, это я. – Тут же следует весёлый ответ того самого, так ненавистного для сенатора проходимца и точно шпиона, известного нам под именем Барбориса.

– Кто я? – трудно сказать, зачем это спросил сенатор Маккейн, может он хотел оттянуть время, для того чтобы сообразить, что дальше делать, а может действительно хотел знать имя этого Барбориса, но это уже не важно, а важно то, что он своим вопросом очень удивил Барбориса. Правда, здесь нужно учесть фактор того, что сенатор не слишком выразительно задался своим вопросом, что наложившись на не слишком большое знание языка самим Барборисом, тем самым затруднило понимание Барборисом того, что хотел узнать сенатор, таким образом спрашивая его.

Ну а раз сам сенатор затрудняется в своей самоидентификации, то кто такой Барборис, чтобы за это браться. И, дабы сенатор или кто он там уже для себя – может сенатор в таких местах обретает сознание будды, а это требует терпения и уважения – не слишком на него злился, Барборис решает обойти этот возникший в виде препятствия острый угол, с помощью философии Дао.

– Всё зависит от того, кем ты хочешь быть и как ты сам оцениваешь себя. – Как можно спокойно и ровно произносит свой ответ Барборис. Но спокойный тон обращающегося к вам при таких неспокойных обстоятельствах, с не ясной просьбой человека, только ещё больше расстраивает и заставляет нервничать оппонента, непонимающего, что от него хотят, но согласно своему мировоззрению догадывающегося, что его обязательно будут принуждать к чему-то. И сенатор, будучи не исключением из этих, почти что общих правил, само собой ещё больше напрягся и задёргался.

«Вот оно что. – Заскрипел от злости Маккейн. – Да он просто моих денег хочет. Да я лучше утоплюсь, чем отдам». – Сенатор, явно не осознавая, что делает, вытаскивает полученный конверт и, что есть силы сжимает его в своей трясущейся руке. После чего бросает свой взгляд в то свободное пространство между полом и стенкой кабинки и, наблюдая за отраженной полом тенью, начинает ждать, что же эта тень дальше предпримет. И сенатору не пришлось долго ждать, и буквально сразу же до него донёсся тихий троекратный стук в дверку кабинки, который раскатом грома и отзвонил в голове сенатора тем самым колоколом, который всегда набатом звонит в сердцах сенаторов и конгрессменов.

И сенатор Маккейн, чьи затёкшие потом глаза уже ничего не видят, ещё раз бросает свой затуманенный взор на находящийся в своих руках конверт, выдыхает и, рявкнув: «Да на ты, подавись», – с остервенением кидает его в пустое пространство под стенкой кабинки. После чего сенатор, уже без сил, с трудом поднимается на ноги и, не желая больше терпеть такого унижения, покидает вначале кабинку, а затем и сам туалет.

Что же касается самого Барбориса, то он определённо был удивлён, когда из нижней щели стенки двери в его сторону полетел конверт. И только отличная реакция Барбориса и его спортивная подготовка в деле ловли пухлых конвертов – без чего на его должности делать нечего – не позволило конверту миновать его руки и залететь дальше в следующую кабинку – а там может быть, в данный момент находился не столь нуждающийся в пухлых конвертах человек, и тогда получается, что сенатор зря разбрасывался конвертами. Нет, так не пойдёт и хорошо, что Барборис столь ловок. Впрочем, Барборис не только в этом отличительно ловок и он, не смотря на то, что при этом своём обращении к сенатору не имел в виду никакого пухлого от денег конверта – он хотел всего лишь, как повод заговорить (Барборис надеялся при таком один на один конфиденциальном разговоре с сенатором, узнать свои шансы стать для него полезным, то есть диктатором), попросить туалетной бумаги – не стал отказываться от такого лестного предложения сенатора и без всякой задней мысли взял этот конверт себе.

– Вот же удивительные люди. Я хотел всего лишь туалетной бумаги попросить, а он мне денег дал, чтобы я её купил. – Спустя скорое время направляясь к столу, где расположилась их делегация, размышлял про себя довольный Барборис. – А здесь, судя по конверту, на всю страну хватит! – как громом поражённый остановился Барборис. – А это значит, что я всю страну обеспечил поставками дешёвой туалетной бумаги и тем самым, смогу заручиться поддержкой самых видных засранцев. – Только сейчас понял Барборис, что такое стратегическое планирование, и что сенатор Маккейн, до чего же дальновидный сукин сын.