III. Папка

Теперь вы понимаете, почему обнаружив в подвале дядиного дома папку с этой надписью, я напрочь забыл и об уборке, и о продаже дома. Надпись эта всколыхнула в моей памяти события тех двух дней, и всё, что за этим последовало: следствие, допросы, замораживание проекта, закрытие офиса «AIE», моё увольнение и лихорадочные поиски новой работы, особенно безрезультатные по причине свалившейся на мир пандемии и моего, давно уже не юного, возраста.

Мало того, что именно я вызвал полицию и скорую, но я же был и последним, кто видел Вагифа Асадова живым. Можно прибавить к этому заявление девушки на ресепшн, что перед уходом я интересовался, здесь ли ещё Вагиф. К счастью для меня, время прихода и ухода каждого человека фиксировалось на видеозаписи. Позже я узнал, что на них есть приход Вагифа в 19:50, мой уход в 20:40, и – самое для меня главное! – то, как Вагиф катался в лифте с 20:30 до 20:55.

Для меня самым важным оставалось то, что Вагиф был жив ещё четверть часа после моего ухода. Но следователю этого явно недоставало, и исключив из числа подозреваемых он мгновенно записал меня в свидетели. Тон его стал доверительным, и следователь принялся рассказывать, что Вагиф на записи в лифте сильно нервничал и вообще вёл себя неадекватно. Там оказалось много помех, но всё равно было хорошо видно, что Асадов ездит с этажа на этаж, лихорадочно нажимая кнопки. И затем следователь спросил, сильно ли Вагиф был пьян. Я ответил, что сильно, хотя сам так не считал. Мои слова следователя не удивили. Он поинтересовался так же, не вёл ли Вагиф себя странно накануне смерти. Свои мысли я оставил при себе, но сказал, что да, был он растерян, подавлен и целый день, вместо того, чтобы работать, пытался обсуждать со мной преступление по соседству. Сказал ещё, что оно произвело на него сильное впечатление. И о его увлечении мистикой тоже рассказал.

После того, как полиция от меня отстала, на первое место выдвинулась проблема с работой. Проект был заморожен. Помимо меня и Вагифа в нём принимали участие ещё четыре человека. Но все они были задействованы ещё и на других проектах «AIE», и продолжили свою работу в новом офисе, куда переехали из Международного бизнес-центра. И единственным, кто оказался не у дел, был я.

Мне посочувствовали, извинились, а потом уволили. А прежний офис был закрыт. Ну, а дальше вы уже знаете – попытки продать дом, потянувшие за собой уборку, и найденную папку…

Я надеялся отыскать в папке хотя бы намёки на причины самоубийства Вагифа Асадова. Так или иначе, но какое-то объяснение этому я получил – если поверить собственным фантазиям.

Устроившись в более или менее прибранной спальне, я разложил содержимое папки на кровати, откуда уже были выброшены бельё и матрас. Затем я перетащил туда стол и кресло, и взялся за дело. На это у меня ушло больше двух недель, в течение которых я только несколько раз выходил в магазин за продуктами, водой и сигаретами.

Бумаги в папке представляли собой машинописные копии документов; иногда это были фотокопии, в редких случаях – подлинники. Тут оказалось очень много заметок и записей, сделанных самим дядей Толиком. Было несколько листочков, написанных другим почерком, с пометкой Толика, что писал их Лёша – меня сильно удивило, что Лёша делал какие-то записи. Было несколько тетрадок разного формата, исписанных на разных языках, с закладками в нужных местах, содержащими сделанные Толиком переводы. И в числе их была ещё одна, сильно потрёпанная и тронутая плесенью, толстая девяностошестилистовая общая тетрадь в линию, в серо-синей обложке, ещё советская, за сорок четыре копейки. Она была исписана полностью; карандашные строки заполнили даже обложку. И судя по почерку, писал это тоже Лёша.

Как у Толика оказались эти документы, я понятия не имею. Но в своё время у него был доступ ко многим архивам, хотя сам он никакого отношения ни к милиции, ни к госбезопасности, ни даже к армии никогда не имел. А впрочем, чёрт его знает, может и имел. Во всяком случае, на то, чтобы все эти бумаги собрать и систематизировать, у Толика и Лёши ушло немало лет.

Я не вижу смысла рассказывать здесь обо всех документах. Многие из них всего лишь – прямо или косвенно – подтверждают информацию, уже содержащуюся в других бумагах. Приводить точные копии документов я тоже считаю излишним – в этом случае рассказ мой превысил бы объёмом найденную папку. Само-собой, не будет здесь рисунков и чертежей, набросков и планов, а так же копий карт городского архива⁴. Здесь будет лишь краткий пересказ самых, на мой взгляд, основных документов.

В папке бумаги были сложены в хронологическом порядке, от более новых к старым. Все они так или иначе касались именно того городского квартала, где сейчас расположены и Международный бизнес-центр, и многоэтажка с «лифтом-убийцей». И первое, что привлекло мой взгляд, были машинописные копии страниц из уголовного дела, датированного 1973 годом.

IV. Уголовные дела

Эдуард Робертович Порохов был осуждён в 1973 году по 221 статье тогдашнего уголовного кодекса Азербайджанской ССР; то есть, за хулиганство. Статья эта предполагала наказание до одного года лишения свободы, но Эдуард Порохов получил четыре. А это значит, что свои действия он совершил с применением оружия. В качестве какового в копии протокола фигурировала кувалда. Весом в девять килограмм.

С этой кувалдой, как было сказано в протоколе, Эдуард Порохов пытался пройти в синагогу. А когда его не пустили, принялся крушить ею входную дверь и, со слов перепуганных посетителей, «вести религиозную пропаганду». От вызванного наряда милиции ему удалось скрыться.

После чего он направился к привокзальной церкви, где начал убеждать верующих в том, что они «молятся не тому богу», и требовать, чтобы они «вернулись к правильной вере». Поскольку проповедь Эдуарда Порохова была подкреплена веским аргументом в виде кувалды, находившийся в церкви священник поступил благоразумно, обещав подумать над его словами. Затем, вежливо выпроводив Порохова, он мгновенно сообщил в милицию об инциденте.

Однако, самому Эдуарду Порохову этого показалось мало, и он попробовал сделать то же самое в мечети. У входа в которую его и задержали.

К протоколу было приложено медицинское освидетельствование задержанного, из которого делалось ясно, что тот страдал алкоголизмом. Более того – все свои хулиганские действия он совершил в состоянии алкогольного опьянения.

В папке имелись ещё несколько протоколов задержания Эдуарда Порохова на пятнадцать суток за нарушение общественного порядка. В последний раз его задерживали всего за три недели до описываемого инцидента. Но больше всего меня удивили оригиналы ежегодных характеристик на Эдуарда Порохова с места работы – в папке было его личное дело; не знаю уж, как дядя Толик заполучил его в отделе кадров.

Я так и не понял, где трудился Порохов; на личном деле значился только номер почтового ящика предприятия. Так вот, до пятьдесят первого года характеристики эти выглядели едва ли не восторженными. Порохов был хотя и беспартийным, но отличным сотрудником, примерным семьянином, участвовал в общественной работе, часто выступал на собраниях, был награждён несколькими грамотами и ежегодно поощрялся путёвками в санатории и дома отдыха. С пятьдесят первого года тон характеристик становился несколько прохладнее. В пятьдесят пятом Порохов получил первый выговор за халатное отношение к работе и неуважение к сослуживцам. В шестидесятом его прорабатывали на профсоюзном собрании за пьянство, а в шестьдесят втором он был уволен.

После этого Порохов с супругой на несколько лет переехали жить в Тбилиси, где, судя по всему, дела у них пошли на лад. Он то ли совершенно бросил пить, то ли свёл к безвредному минимуму свою пагубную привычку. Там же у Пороховых, с разницей в пять лет, родились двое детей. И всё было хорошо, но в семьдесят первом умирает отец Эдуарда, и Пороховы возвращаются в Баку, ухаживать за больной матерью.

Здесь Эдуард снова начинает пить, у него появляются навязчивые идеи, и всё это заканчивается тюремным заключением на четыре года, из которых, кстати, Порохов отсидел лишь три, а после был выпущен за примерное поведение.

С семьдесят шестого по восемьдесят второй Эдуард Порохов, можно сказать, с семьёй не жил. Редкие визиты его завершались скандалами со старшим сыном Андреем, который, как все тогда полагали, «пошёл по следам папаши». В папке даже были два документа из детской комнаты милиции, куда младший Порохов попадал за хулиганство в церкви и мечети – помню, что этот общий для отца и сына момент меня сразу насторожил.

В восемьдесят втором году дом, где жили Пороховы, пошёл под снос, и семья получила новую квартиру в Ахмедлах⁵. После этого жизнь у них снова наладилась, если верить сделанным на нескольких листах записям дяди Толика. Эдуард совершенно бросил пить, устроился сторожем и, по совместительству, разнорабочим в ближайший к дому ресторан «Лачин». Старший сын его, Андрей, уехал в Москву, где поступил и с отличием окончил Баумановское училище. Младший сын, Константин, поступил в военно-морскую академию.

Второе, что меня в этой истории насторожило, это то, что все проблемы происходили в семье Пороховых только когда они оказывались в доме, что прежде был расположен на месте того самого Международного бизнес-центра. Причём, проблемы эти начались не сразу, а примерно с пятидесятых годов; я бы даже сказал, с пятьдесят первого – если брать за некий рубеж первую характеристику на Порохова, от которой вдруг повеяло холодком.

Что же произошло? Ответ на этот вопрос я нашёл в документах жилищно-коммунального хозяйства, находившихся в папке. Впрочем, ответ этот вызвал у меня лишь новые вопросы.

Семья Эдуарда Робертовича Порохова ещё с довоенных времён проживала в первой квартире дома номер сто сорок четыре по улице Нижняя Приютская (впоследствии, когда название улицы и номера домов были изменены – в доме номер сто сорок шесть по улице им. Камо). Дом тот представлял собой одноэтажное строение высотой в четыре с половиной метра, занимавшее примерно шестую часть квартала, длиной в пятьдесят четыре метра и шириной в двадцать два⁶. С восточного торца этого дома, на самом углу, насколько было ясно из дядиных рисунков, изображавших этот же участок более крупным планом, находился киоск с газированной водой. Так, во всяком случае, значилось напротив заштрихованного квадратика. Но под этой надписью рукой Лёши была сделана другая: «Сусаннина будка»⁷. Я не сразу понял, что имелся в виду не староста из деревни под Костромой; что «Сусанна» – это имя женщины, работавшей в киоске. Впрочем, на более ранних рисунках киоск был обозначен уже как «Будка Сурена»⁸, так что вряд ли это имеет для моего рассказа больше значение⁹.

Как я понял из других документов, Пороховы вообще-то жили в квартире номер два, но в первой квартире ранее проживала супружеская чета неких Копоглецких, арестованных и расстрелянных в 1951 году, а семья Пороховых была слишком большой для однокомнатной квартиры, даже в двадцать два квадратных метра: сам Эдуард Порохов, его отец – Роберт Романович, мать – Зинаида Астафьевна, жена Эдуарда – Римма Петровна, и его тётка по материнской линии – Александра Астафьевна. По тогдашним законам им до положенного минимума не хватало ещё метров двадцати пяти. Поэтому, даже когда в 1948 году освободилась квартира номер три, справа (скоропостижно скончалась некая Полина Ашотовна Симонян, одинокая старушка девяноста пяти лет), и семья Пороховых получила в своё пользование её девятиметровую комнату, они всё ещё могли претендовать на дополнительную площадь. И после ареста Копоглецких было принято решение о передаче Пороховым освободившейся комнаты площадью в восемнадцать квадратных метров. Пороховы наглухо заделали входные двери второй и третьей квартиры, а пользоваться стали дверью квартиры номер один. В документах же были сделаны записи о присоединении первой квартиры дома ко второй; точно так же, как тремя годами ранее – о присоединении ко второй квартире третьей. Таким образом во дворе дома официально исчезли первая и третья квартиры, а фактически – третья и вторая.

Этот момент – что Пороховы стали пользоваться входной дверью бывшей квартиры Копоглецких – дядя Толик выделил специально. Вход во двор дома был через ворота, и квартира Пороховых оказывалась первой справа. На плане, нарисованном Толиком, прямо возле её дверей красным цветом был изображён заштрихованный кружочек (весь остальной рисунок выполнен простым карандашом). Он размещался в небольшом квадратике, примыкавшем к стене дома; небольшой выступ или, как я тогда подумал, пристройка во дворе, может быть, чулан или кладовка, примерно два на два метра (если не врал масштаб), который надо было обогнуть, чтобы попасть ко входным дверям. И возле этого красного кружочка были нарисованы три жирных восклицательных знака. Тоже красные.

Семья Копоглецких получила эту квартиру в 1939 году. Прежде здесь был склад хозяйственного магазина, располагавшегося как раз на углу, где позже построили здание с «лифтом-убийцей» (полуподвальный магазин этот, кстати, просуществовал до самого сноса дома). Но пожить в новой квартире Копоглецким довелось недолго. Началась война, и Ян Иосифович ушёл на фронт. Жена его – Тамара Васильевна – всю войну проработала в госпитале медсестрой. Вернулся Ян в Баку в начале сорок шестого, и до пятьдесят первого больше никаких сведений о его семье в папке не было.

В пятьдесят первом Ян Копоглецкий был обвинён по статье номер 63 уголовного кодекса Азербайджанской ССР. В деле фигурировали такие выражения, как «агитация», «религиозная пропаганда» и «подрыв безопасности», и я не сразу разобрался, что фактически эта статья соответствовала печально знаменитой статье УК РСФСР номер 58, часть первая.

О Копоглецких в папке больше ничего не было. Но были заметки дяди Толика и его размышления о том, почему помещение, которое можно было использовать как жилое, до тридцать девятого года играло роль складского. В склад оно превратилось в 1924 году, после того, как простояло запертым целых шесть лет. О решении устроить там склад в папке имелась докладная председателя жилищного управления Степана Минасяна, где он между делом упоминал, что «помещение это, в силу случившихся там ранее событий, всё равно для жилых целей более не пригодно…»