В ту пору, когда стол каждого маленького или большого начальника осенял непременный портрет Ленина, у нее в кабинете висел Пушкин. И не потому, чтобы она была большой любительницей поэзии. Просто, я думаю, подвернулась под руку именно эта литография, а надо было что-то повесить на пустую стенку, вот она и водрузила. И когда ей полушутя-полусерьезно указывали на эту идеологическую несообразность, она только загадочно улыбалась.

А, вообще, больничка, которой заведовала моя тетка, была в своем роде московской достопримечательностью, только сама Москва об этом не подозревала. Маленькое одноэтажное бревенчатое здание в районе Грузинского вала не могло привлечь ничьего внимания: мало ли было в 60-е годы в столице ветхих, подлежащих сносу домов. И только табличка, укрепленная над потемневшим крыльцом, сообщала, что это не просто какая-нибудь развалюха, а больница Московской железной дороги – самого, кстати, крупного по тем временам подразделения министерства путей сообщения. Ну а тому, кто заинтересовался бы устройством земских больниц начала века, и вовсе не потребовалось бы никуда ехать из города, а просто подняться по скрипучим ступенькам и отворить тяжелую просевшую дверь.

Дверь эта закрывалась на ночь массивной накидной щеколдой – тетка панически боялась грабителей. Пройдя в нее, вы попадали в совершенно деревенские сени с какими-то ведрами и канистрами по углам, а уже за ними открывался взору узенький коридорчик с маленькой клетушкой – приемным отделением – налево и чуть больших размеров кабинетом главврача (начальника больницы, по железнодорожной табели о рангах) по другую сторону. Дальше коридорчик делал несколько замысловатых разворотов, и вот из этих-то закутков и открывались двери в пять-шесть палат с по-деревенскому низкими потолками и наглухо приколоченными зимними рамами на окнах.

Больница, сколько я помню, рассчитана была коек на пятьдесят, но начальственная публика обходила ее стороной (для них у МПС имелись более комфортабельные госпитальные хоромы), а лечились