Перед стеной появляется генерал, а может сам маршал.

Так как он мордатый, пузатый, в парадном кителе усыпанный побрякушками.

– Биг ган! – под припев песни стал орать генерал-маршал.

– Биг ган!

В конце припева некто наклоняется, сбрасывает со стены железяку.

Понимаю, что это большое, стреляющее.

Генерал-маршал, подбирает ракетку, пропадает.

Звучит второй куплет, перед стеной появляется «крепостной», похожий на Терминатора, только одетый не в кожаную куртку, а в старую форму, в салатный ватник, в котором деды-патриоты воевали.

Шварц, вздымает ручищи к верху, подпевает припеву: – «биг ган, биг ган!»

Со стены ему падает какой-то металлолом.

Хотя Шварц не в обиде, он радостно подбирает хлам, тоже исчезает.

Потом следовал большой припев, состоящий из одних «биг ганов».

Появляются призраки людей, или души мертвецов, кто его знает.

Их много, их толпа без счета, пространство перед стеной полностью заполнено.

Все они начинают издавать жуткий вой из слов «биг гана».

Выглядело, будто орда безумцев вырвалось из сумасшедшего дома.

Его сожгли, а персонал вырезали.

Теперь твориться эта вакханалия на трупах.

На этот раз они тянули прозрачные руки без костей, точно зомби прямо ко мне. Словно они видели, что нахожусь здесь, где-то рядом.

Стало трудно дышать…

Рывком приподнялся с дивана, стояла глухая ночь, работал телевизор, мельтеша картинками клипов.

Выругался, нащупал пульт, выключил чертов ящик.

Снова уснул, на этот раз просто без снов.

Утром, с новыми силами приступил к делам.

Вытянул руки, потом сцепил. Глубокий вдох—выдох.

Особенно как с задержкой дыхания входя в привычную медитацию.

Потом тренировался на виртуальном симулякре: сначала идет демо-сонастройка с диагностикой психики подопытного; на память, на эмпатичность, на рефлексию, на синапсы, – много еще такого. О чем не имею даже понятия, ведь приличного образования с дипломом у меня нет, поэтому говорю про себя, отплёвываясь через левое плечо: «вся эта хрень мозгов, ну её в баню!»

С клиентом договорённость, назначена встреча в скрытном месте, уплачен хорошенький аванс переводом на карту.

Всё шло непринужденно, как-то легко. Слишком легко.

Клиент аноним, со мной общались через двух посредников в «Чернете», подобие «даркнета».

Мог плюнуть на всё, запросто сбежать, то есть кинуть клиента на бабки, – но…

Так не шутят, тут не врачебная этика. Это охота, кто кого поймает на крючок, если говорить о рыбной ловле на крупного хищника; акулу, или морену.

Да светит подмоченная репутация полного неудачника.

Клиент не промах, наверняка.

Внутреннее чутьё, подсказывало, что так и есть.

Игровой азарт, тоже в деле: кто кого перехитрит, больше обманет.

До прихода клиента, условленного звонка в дверь, оставалась считанная пора.

Молниеносно перебирал в уме многие варианты:

Для начала можно прикинуться больным.

Притвориться раненым, – какие-то хулиганы порезали ножом.

Могу сам сейчас порезать руку бритвой, как бы пытаться наложить повязку от потери крови.

Можно сделаться пьяным, в бауле лежит бутылка коньяка «Арарата».

А с пьяного эскулапа, какой выйдет сеанс.

Что ж, неплохо. Поднялся с дивана, вынул из баула бутылку, поставил на стол.

Взглянул на висевшие часы на стене, до прибытия клиента оставалось десять минут.

«Значит, успею», – подумал, уселся в позу лотоса, погрузившись в легкий транс воспоминаний.

Глава Ludus discendi.

(перевод с лат. яз. – начальная школа)

С бабками у меня всегда был напряг.

Особенно когда учишься в школе.

Знаете, что сделал, будучи взрослым: проник на территорию родной школы, напоил сторожа, покурил в школьном туалете.

В святая святых, когда советские педагоги, грудью закрывали заслоны супротив неформальной молодёжи.

Конечно в форточку, как мило и смешно.

Представьте: здоровый парень изгибается под потолком туалета, взобравшись на подоконник, по тихоньку курит в сложенную горстью ладонь.

Аккуратно пуская дым в открытую форточку.

Естественно под покровом ночи.

Всё – гештальт закрыт.

Ещё в школе, понял: что лучше стать выдающимся отщепенцем, чем просто никем, или обычным взрослым трудящимся.

В то время, рос в необеспеченной семье.

Отец укрылся в Польше, отчим ушел из семьи, вскоре после рождения брата, потом не платил алименты. Мать работала на двух работах, чтобы как-то содержать: себя, бабушку, меня, маленького брата. Хотя бабушка получала пенсию, да подрабатывала на базаре; летом продажей урожая с садового участка, а зимой мотками пряжи.

Не было цветного телевизора, не было магнитофона, у меня не было ничего, кроме дранных сандалий. Хотя другие сверстники, красовались в дорогих кроссовках «адидас», или «пума».

Однажды бабушка, не знаю как, наверно по ветеранской квоте, приобрела в универмаге кроссовки.

Они выглядели очень красивыми: оранжевые полоски по бокам, белая натуральная кожа, широкие шнурки, рифлёная подошва.

Какоё-то производство латвийской фирмы, там название читалось по-иностранному. Только вот с размером случилась оплошность. Примерил их, говорю:

– Большие??!!

– Ничего, ничего, на вырост. Подрастёшь, будет впору, – успокаивала бабушка, гладя меня по голове. Я плакал, уткнувшись в родное плечо.

– Поплачь, ничего, вырастешь…

Эти кроссовки оказались 43 размера.

Мерил, ходил в них, правда, по квартире.

Мои ступни утопали в них, не помогали даже крепко завязанные шнурки.

Выглядел в них словно волк из мультфильма «ну погоди».

Только волк мог куда-то шлепать, а я нет.

Через несколько лет бабушка их продала на рынке.

Какому-то верзиле, из деревни, у которого тот же размер:

Конечно, не вырос до 43-го размера, только до 41-го, и то с половиной.

Почему плакал? От обиды, от огорчения, ведь хотел стать человеком, который ходит в нормальной обуви.

А маленький братик донашивал одежду, которая становилась мне мала; курточки, пальтишки, рубашонки, штанишки, – мама их не выбрасывала, а перестирывала, затем аккуратно складывала на хранение в шифоньере.

Еще он игрался в поломанные игрушки, оставшиеся после моих забав.

Мне стукнуло 12 лет, не мог толком ходить, – нет обуви.

Зима, весна, не мог гулять. Так, только до школы, где учился в пятом классе, потом обратно домой.

Имелись валенки, но в них стыдно ходить, одноклассники засмеяли бы.

Были в наличии резиновые калоши, в них топтал снег на улице.

Зимой ноги сильно мерзли, поэтому приходилось надевать толстые шерстяные носки. В самой школе бегал в хлопчатобумажных кедах.

– А ты укради, – посоветовал один одноклассник.

– Как? – удивился.

– Заходишь в раздевалку, или ныряешь в окошко, потом бери что хочешь.

Вот часы там нашел, – он с гордостью показал наручные часы, с металлическим браслетом, в позолоченном корпусе. Тотчас же он их спрятал в карман школьного пиджачка.

– Слышь, только лучше на перемене делать, когда обед. Вахтерша спит, или уходит в сторожку, а дежурный в столовке, – поделился мудростью.

Когда наступила большая перемена на обед, направился в раздевалку.

Школьная раздевалка, располагалась возле главного входа, на протяжении всего пролёта. В ней раздевались ученики, начиная с пятых классов.

Поэтому она сделана очень большой.

Выглядела она примерно так:

Сплошная перегородка во весь длинный пролет, на высоте детского роста окошки, для приема и выдачи одежды. Окошек много, около десяти штук.

А в начале раздевалки, идёт дверца, через которую можно зайти внутрь раздевалки. Возле нее сидел специальный дежурный из школьников, или вахтерша.

Или же, когда никого не было, то дверца закрывалась на замок, или на шпингалет.

Хотя дверца, для отвода глаз: внутрь раздевалки можно, при желании, пролезть в окошки, если школьник чересчур не толстый.

Окошки тоже закрывались, какими-то маленькими дверцами на щеколду.

Но часто бывало, что некоторые окошки не запирались изнутри.

Нарочно, по любезной просьбе «старшаков».

Внутри раздевалки, много железных стоек, с большими крючками.

Крючки прономерованы краской.

На один крючок под номером вешалась одежда, мешочек со сменной обувью школьника, за которым закреплен тот номерок.

Принимали утром одежду, также выдавали её после уроков, назначенные два ученика из класса.

Я не ходил в столовую. Уже тогда обеды в школьной столовой стали платными, то ли три рубля в месяц, то ли пять.

Мама не могла заплатить за них, поэтому ел, что собрали дома в пакет, или голодал, сидя одиноко на подоконнике.

В тот день, на обед у меня ничего не оказалось. Наконец, решился.

Прошелся перед раздевалкой, вроде никого нет: ни дежурного, ни вахтёрши.

Бегала мелюзга под ногами, но ничего, она не помеха.

Одним за другим, кулачком простучал окошки, одно окошко приоткрылось.

Не теряя времени, обдирая руки и плечи, тут же нырнул внутрь.

Меня поймали за руку, когда шарил по карманам чужой одежды в поисках наживы.

А до этого, искал, примерял разную обувь.

Одна пара очень приличных ботинок оказалась впору.

Поэтому заранее подменил: свои галоши сунул в чужой мешок «сменки», а те классные ботиночки в родной мешочек.

Но, как говориться, сгубила жадность: надо было быстрее вылезать обратно, а я остался.

Вахтерша всё же не спала, бойкая бабища на мою беду оказалась.

Украденные предметы, пришлось вернуть, ботинки тоже.

Случай обошёлся моральной поркой на педсовете, реальной экзекуцией дома.

Естественно, одноклассники выказывали некоторую брезгливость, считая меня нищетой, оборванцем, жалким отбросом общества.

Уже тогда, в школе ощущалось сильное расслоение на богатых и бедных: у мальчиков наручные часы, электронные с браслетом, марки «монтана» или «сейко» с мелодиями, у девочек висели в ушках золотые серёжки.

Я хотел походить на них, в тоже время нет.

Они с детства приручены к достатку в обеспеченной семье, обеды, ужины, вечерний уют возле цветного телевизора.

У них крутые вещи, джинсы, кроссовки, кассеты, пластинки.

Ближе к выпуску из школы, мопеды, мотоциклы, на которых они с шиком подъезжали прямо к входу.

Мы вырастали, а значит, вырастали потребности.

У кого-то мелкие, у кого-то большие, вплоть до того, как завалить красивую девчонку одноклассницу в постель.

Кроме того, с каждым классом выше, увеличивалась потребность возвыситься над ровесниками, унизить кого-то.

Например, в шестом классе меня подставили на уроке труда.

Сам трудовик ушёл в кандейку: то ли пить чай, то ли читать газету.

Парней оставил, мол, сами разберётесь.

Там надо одну детальку точить из деревяшек, «чопики» называются.

Я мучился, один мальчик говорит:

– Вот ножик, возьми, стругай.

С радостью принял нож. Работа пошла быстрей.

Вдруг что-то отвлекло меня: то ли шум, то ли потасовка.

Конечно, подбежал ближе, а ножик забыл, возле моего места.

А потом вернулся, глядь – ножа нет. Он пропал.

Розыски ни к чему не привели, никто не сознавался, кто его прикарманил.

Пацаны изображали полное неведение, непричастность к пропаже.

Мальчик Владик Драган, хозяин ножа, тоже отбрехивался в голос, рвал на себе одежды, натурально показывая оскорбленную честность: «я его не забирал, он же у тебя в руках оставался. Теперь ищи сам как хочешь!»

«Труды» оказались последними уроками в тот день.

Пацаны давно разошлись по домам, а Владик наблюдал.

При нём, в третий раз перерыл помещение, заглядывая всюду: под верстаки, под станки, под стулья, парты.

Рылся среди мусора, всё бесполезно.

Пропавший нож был дорогой, в смысле по деньгам.

Складное лезвие, красивая перламутровая ручка.

Он не по «40 коп», а по три рубля и двадцать копеек аж, в универмаге так стоил, с ценником на витрине.

Тот мальчик оценил его так потом, когда мы вместе вышли из школы.

Владику заявил с обречённым видом, что никак невозможно найти злополучный нож: «тогда гони три рубля Голубь, даю день, иначе не жить тебе сука…»

Конечно, всё подстроено заранее, чтобы развести меня на деньги.

Осознал вечером того дня: нож, сам по себе, никак не мог исчезнуть.

Значит, кто-то из класса приложил к этому руку.