2

Школа №8 считалась лучшей. Сюда ходили дети не только представителей городского бизнеса, но и представителей власти. Впрочем, в современной реальности, это обозначает и то и другое. Но чёткого разделения не было. В одном классе свободно могли учиться дети так называемой местной элиты и дети обычных работяг, показавшие хорошие вступительные результаты.

Часто, это создавало так называемые мини-кланы. В каждом классе шло негласное деле-ние на «чистых» и «нечистых» или на «белую кость» и «плебеев». Обычно внешне это про-являлось в дорогих шмотках, средствах связи или ювелирке, а внутренне в высокомерном поведении, презрении к «лохам» и необычайном самомнении.

Упомянутые Светой Золотова и Радынина были две некоронованные «королевы» 7—го «А», в который пришла Меира. Они сначала «в упор» не замечали новенькую, но по пере-шёптываниям и изучающим посматриваниям украдкой Маша поняла, что этот «не интерес» наигранный. Что вскоре и подтвердилось.

В один, как принято говорить, «прекрасный тёплый день» на большой перемене «королевы», как бы случайно, столкнулись с новенькой и соизволили обратить на неё внимание.

– Так ты реально из Праги, да? – немного в нос протянула блондинистая Золотова, – А что к нам? Европа не нравится?

– Нет. В Европе красиво, – вежливо ответила Маша, – просто так получилось. Поэтому и уехали.

Вторая, потемнее, с коротким носиком и резко очерченными ноздрями, Радынина, пре-зрительно фыркнула:

– Гонит она. Мне мама говорила, что её отец здесь родился, а потом там женился на ев-рейке…

– Так ты, блин, жидовка, что ли? – захохотал подошедший высокий подросток с угреватым лбом и туповатым взглядом.

Собрав всю волю в кулак и не желая ссоры, Маша мысленно двинула его в дебильнова-тую рожу, но внешне очень спокойно произнесла:

– Я русская. И наполовину еврейка.

– А тебе, Ковальский, не фиолетово? Или ты фашист? – хмуро осадила угреватого Света.

– Не, вы слышали, что этот бегемот ляпнул? Совсем оборзела дефективная, – тягуче про-тянула Золотова, обращаясь к Радыниной и Ковальскому.

– А что, правда глаза колет?

– А если я тебе хрящики сломаю?

Подбадриваемый одобрительными кивками «королев», прыщавый недоумок крепко ухватил Светлану за руку и загнул её за спину.

Мягкий шлепок, пронзительный крик (скорее даже визг) и обалдевший от неожиданности Ковальский, по-щенячьи завывая, завертелся попой на кучке подметённых школьным дворником листьев, обеими клешнями держась за колено.

Мария вышла из стойки и сделала шаг в сторону побледневших Золотовой и Радыниной:

– Я терпеливая и первая не начинала. И драться совсем не люблю. А ещё не люблю когда меня называют жидовкой и трогают моих подруг. Ясно?

Она кивнула Сулимовой и повернулась к «элите» спиной.

– Идём!

– Ты что, каратистка? – поморщила нос «компьютерный гений», когда они отошли на приличное расстояние от места стычки.

– А что, не похожа? – Маша улыбалась своей лучшей улыбкой.

– Вообще—то, нет.

– Это папа. Показал пару приёмов. Против хулиганов.

– Зря ты так с ними, – вздохнула Светлана, – теперь не отвяжутся.

– Поживём – увидим. Я не боюсь.

Звонок на урок прозвенел финальным гонгом. Перемена закончилась.

Он давно был готов к этому разговору. Очень хотелось, чтобы именно она проявила инициативу, но… дочь молчала, о чём-то серьёзно по-взрослому размышляя, и Иван не выдержал:

– Ты чего загрустила, Меира? Школа не понравилась?

– Пап, – её голос звучал отстранённо и неуверенно, – скажи, мама ведь хорошая была, да? И тётя Рива. И дядя Соломон с Юзеком… они разве плохие?

– Кто сказал, что плохие? – изумился Иван. – А мама наша, вообще была ангелом! Постой-постой… – начал догадываться он, – всё—таки, школа, да? Тебя кто-то обидел?

– Да нет, ничего. Ты не волнуйся! Просто, почему везде не любят евреев? А, папа?

– Не ответишь на это так сразу, милая, – отец тщательно подбирал правильные слова, – Одно скажу, самые большие сволочи и подлецы – это те, кто делит людей по национально-сти. Но ты явно что-то скрываешь, я чувствую. Может, поделишься?

Избегая его испытывающего взгляда, Мария фальшиво весело отмахнулась:

– Ничего не скрываю. Я так просто. Передачу одну видела. По телеку. О евреях.

– Понятно. Но ты не верь всему, что показывают по телевизору. Всякие люди есть. И там дураков много, – успокоился Иван, – А как тебе Света?

– Ой! Она такая суперская! – уже искренне заулыбалась дочь, – Как будто давным-давно её знаю. А в компьютерах как понимает! Представляешь, пап, мы только информатику стали изучать, а она уже программы свои пишет!

– Представляю. Я рад, что у тебя появилась подруга. Знаешь, мы с её отцом с детского сада дружили и дружим.

Он хитро посмотрел:

– Ну а ты? Не похвастала своими рисунками?

– Да ну, что там особенного… просто для себя рисую.

– А по-моему, очень здорово! – ласковая родная рука потрепала её по затылку, – Особенно тот каштан со свечками.

Маша принесла альбом и открыла страницу с нарисованным каштаном.

– Вот этот?

– Да. Очень здорово получился! Как живой!

– Это возле Вышеграда… помнишь, с него в прошлом году ты одну «свечку» оторвал для мамы?

У девочки на глазах показались слёзы. Да, она сильная! Да, не плакса и может за себя постоять! Но… не в этот раз.

– И мама ещё сказала – «Какая красивая! Теперь у меня есть своя собственная небесная свеча!» – она позорно всхлипнула.

– Это всё тяжело малыш… – Иван посадил её, как маленькую, себе на колени и укрыл ру-ками от внешнего мира, – но изменить мы с тобой ничего не можем. А мама… она всегда будет с нами, понимаешь?

В дверь позвонили.

На пороге смущённо переминаясь, стояла Одри Хёпберн, или, во всяком случае, её точ-ная копия. Большие, выразительные глаза умоляюще глядели Ивану в лицо, а черные загнутые вверх ресницы слегка трепетали.

– Простите, пожалуйста! Я живу напротив. Ключ застрял в замке. Заклинило, наверное… не поможете?

Иван молча шагнул за порог.

3

Неважно сколько лет ты знаешь человека, если тебе неожиданно попадается «родная душа». Вы можете быть знакомы годы, десятилетия – и быть обманутыми, а можете встре-титься утром и вечером знать, что вам повезло и вы, наконец-то, не один.

Неизвестно, ощущала ли подобное Марина, новая знакомая, после первого обмена взглядами, но оно появилось, это чувство «родства», во всяком случае, у Ивана.

Её квартира была очень похожа на музыкальную шкатулку. Гладкие кукольные стены с розовыми обоями, очень много мелких чудных вещичек, дорожных сувениров и красивая абстрактная картина нал диваном, яркая и немного раздражающая.

Странным образом, вся обстановка была настолько инородна хозяйке, что поначалу Иван даже подумал, а не съёмная ли это жилплощадь? Но спросить постеснялся.

Время остановилось, деликатно не мешая важному разговору. А может и не важному, но такому, при котором наметившееся чувство начинает медленно выкристаллизовываться, теряя аморфную размытость.

Маше тут явно нравилось. Она, краем уха слушая взрослые разговоры, листала отлично иллюстрированный альбом Левитана и качала ногой. Хозяйка ей тоже понравилась. Искренняя, она не сюсюкала, не говорила штампами и не пыталась угодить. И что ценно, воспринимала Машу как равную. Сто баллов!

Чай недовольно остывал в кружках, конфеты так никто, кроме Маши, и не попробовал – не до них. Иван слушал. Приятно, по-мужски, не перебивая.

– Вы уж простите, что так разоткровенничалась перед незнакомым человеком, – попыта-лась независимо улыбнуться хозяйка, – сама не знаю, как вышло.

– А мы уже не незнакомы. И даже соседи. Я понимаю вас, Марина Владимировна. Спасибо вам за доверие, – Иван мягко посмотрел ей в глаза, – и по праву соседства вы поз-волите называть вас просто по имени и на «ты»?

Она улыбнулась.

– А вы хитрый!

– Почему?

– Потому что я первая хотела вам это предложить.

Да? – обрадовался Иван, – Тогда без проблем. Начнём сначала?

Он важно и комично протянул руку:

– Иван!

– Марина!

– Очень приятно.

– И мне.

Они помолчали.

– Может, ещё чаю?

– Нет, спасибо. Я вообще—то к кофе привык… там.

А кофе хорошего нет, – огорчилась Марина, – есть «растворяшка». Налить?

– Давайте.

– Давай! Мы же договорились!

Они так громко засмеялись, что даже увлечённая книгой Маша не удержавшись, прыснула.

– Марина, можно спрошу?

– Конечно.

– А как тебе удалось от него отвязаться? – Иван неловко ёрзнул в кресле, – Извини, не из праздного любопытства интересуюсь. Просто я уже говорил, там, в Праге, у меня была своя охранная фирма, может смогу что посоветовать?

Хозяйка усмехнулась и пожала плечами:

– Ничего, нормально. Просто тема грустная. А, в общем, всё банально: сменила фами-лию, паспорт, ликвидировала старые контакты и уехала. В его родной город. Он всегда его терпеть не мог. Вот я и решила – это последнее место, где он будет меня искать. Так вот.

Она резко тряхнула головой:

– А знаешь, я тебе завидую!

– Мне??

– Да!

– И чему же?

– Хотя бы тому, что ты встретил настоящую любовь и прожил в таком счастье столько лет! Не всем так везёт.

– Тем тяжелее было её потерять.

Иван поднялся.

– Машунь, нам пора!

Маша послушно встала и, бросив последний взгляд на альбом, положила его на место.

– Возьми с собой, – заметила её сожаление соседка, – потом принесёшь. Хорошо?

– Хорошо. Спасибо!

В прихожей, у двери, Марина легко дотронулась до руки гостя.

– Надеюсь, я ничего лишнего не сказала? Если да, прошу простить.

– Всё хорошо, – нашёл в себе силы просветлеть лицом Иван, – всё хорошо.

4

Он терпеть не мог этот вычурный и громоздкий камин. Каждый раз, заходя в гостиную, невольно делал шаг назад, чтобы не пройти близко от его разверстой ненасытной пасти с чёрными зубами угольков.

К несчастью, перепланировка была невозможна. Это был очень старый особняк, где ка-минная стена являлась одной из несущих – дешевле было купить новый дом. А ещё он ненавидел зеркала. Отражение словно издевалось над ним: крючковатый нос, слишком длинный для лица подбородок, немного выпученные, почти без ресниц, глаза, а ещё этот ужасный шрам, делящий правую щеку ровно напополам – от мочки уха до нижней губы.

Зато огонь ему нравился: дарил тепло и свет, которого было вполне достаточно, чтобы дотянуться до графина с «шотландским».

За спиной раздался шорох, и горбоносый невольно сунул руку в потайной карман во внутренней спинке кресла, однако, увидев причину шума расслабился.

Толстый, страшно потеющий мужчина, на «полусогнутых», протиснулся к камину и встал так, чтобы он его видел.

– Привет, Зураб! – заискивающе произнёс гость, – Я приехал сразу, как освободился.

– Привет, Пончик, – шрам на щеке побагровел до синевы, – Знаешь, ты, по-моему, пере-стал различать разницу между своими удовольствиями и делом! Надеюсь, понимаешь, что это не есть здорово?

Толстяк суетливо промокнул лоб платком и угодливо зачастил слегка дрожащим голосом:

– Это не так, у меня на примете уже припасён один экземплярчик, из свеженьких… но надо время! Время! Даже в цирке, на дрессировку, отводится определённое время! А здесь человек! А ты хочешь…

– Это ты хочешь! – горбоносый Зураб угрожающе сузил глаза и хищно ощерился, – Хо-чешь сделать всё быстро и качественно! А?

– Конечно, конечно, – быстро-быстро закивал головой толстяк, – всё будет, как договорились!