– Гриша! «Не прилагай греха ко греху, ибо и за один не останешься ненаказанным». Христос говорил: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы, и какой мерою мерите, такою и вам будут мерить». Отпусти всех Гриша, и Господь отпустит тебе. А за то, что сделал – ответ держать будешь, но Господь милостив. Простит.

Ружьё в окне дрогнуло. Потом снова раздался отчаянно-звенящий голос Григория:

– Лишнего на себя не возьму! А Галка своё получит. Должна получить! А потом и я… В тюрьму не пойду! А теперь… уходи отец Пантелей, не доводи до греха!!

Внезапно массивная дверь подсобки приоткрылась, и из магазина вытолкнутые грубо прикладом и пинками, вылетели молодая, лет 35-ти, женщина и испуганная зарёванная девочка. Это были Елизавета Скольникова и ее дочь Наташа.

Миг – и толпа растворила их в себе, накрыв сочувственно-распахнутым гулом.

– Ай, молодец! Какой молодец этот ваш Дон Кихот! – не удержавшись и напрочь забыв о субординации, старший лейтенант в восторге хлопнул по плечу Сергея, – Панфилов! Звони в район! Сообщи – большая часть заложников на свободе. Скажи – всё под контролем, понял?

– Понял, – лейтенант нырнул в «уазик» к рации.

Священник, немного постояв, вновь двинулся к крыльцу магазина. Дуло карабина мгновенно высунулось из окна. На этот раз оно не дрожало.

– Стой! Я же сказал тебе, не доводи до греха! Уходи лучше. Уходи, отец Пантелеймон! Слышишь?

Самым пугающим было то, что сейчас Воронцов говорил почти спокойно. Оперативники знали, что это значит, когда истерику сменяет подобное спокойствие. Ничего хорошего.

– Не могу, сын мой, – Сокрушённо развёл руками «Дон Кихот», – Сан не позволяет. Христос как говорил? «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Ибо я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию». Ты заблудился в грехах своих как ребенок в лесу, вот я и пришел тебя вывести.

Раздавшийся смех, напоминал карканье простуженной вороны:

– Я лесник, отче! Я в лесу, как дома. Последний раз прошу – уходи!!

На улице воцарилась такая тишина, что стал слышен каждый шорох. Даже птицы замолкли как при наступлении грозы. И в этой тишине отчётливо прозвучал шепот «старлея»:

– Ждать нельзя! Сейчас по команде – ты, Одинцов, делаешь перебежку к окну и прячешься под ним. Ты, Панфилов, – влево, к служебному входу. Я – на прикрытии, если этот чудак на букву «м» начнёт палить! Задача ясна?

– Так точно! – почти синхронно прозвучало в ответ.

– Выполняйте! Да, и вот ещё…, – «старшой» нехотя дополнил, – если другого варианта не будет, стреляйте на поражение. Ответственность беру на себя, как командир группы. Приготовились… Раз, два, три! Пошли!

Плечо так больно поздоровалось с подоконником, что лейтенант Панфилов даже ругнулся сквозь плотно сжатые зубы: «Не рассчитал чуток. А, ерунда! Главное – я тут». Чуть повернув голову, он увидел метнувшуюся к двери подсобки тень Одинцова: «Молодец! Тоже на месте».

Всё было сделано быстро и точно, и будь преступником кто другой, а не Воронцов, успех был бы гарантирован, но никакой манёвр, каким бы стремительным и слаженным не казался, не мог ускользнуть от натренированных на охоте, рысьих глаз лесника. Упустив возможность остановить врагов в форме, он переключился на врага в сутане, почему-то связав манёвр захвата, с фигурой стоящего открыто священника. В голову бросило кровью, и уже почти ничего не соображая от ярости, он истошно заорал:

– А-а-а! Вот вы как?? А на!!

Два выстрела в отца Пантелеймона были произведены почти в упор. Толпа ахнула.

Повисшая за этим «ах» тишина улетела пороховым облачком, оставив священника на том же месте. Он был не только невредим, но даже не замедлил движения. Поднятая рука крестила потенциального убийцу, а чуть спутанная грива седеющих волос беззащитно подставлялась налетевшему ниоткуда холодному ветру.

– Чудо! Чудо! Господь явил руку свою! – истерический крик из толпы словно подстегнул группу захвата.

Профессионал тем и отличается от обычного человека, что работает почти на инстинктах. Не пытаясь ничего объяснять, Панфилов всем телом бросился на дверь, тогда как Одинцов вышибив ногой стекло, метнулся в сторону, чтобы занять более удобную позицию для стрельбы. В оконный проём была отлично видна цель, а палец уже мягко потянул собачку курка, и… здоровый рыжий котище, тупо ткнулся головой в сапог на уровне голени, подхалимски мурлыкая.

– Пошёл отсюда! Брысь, говорю! – момент для выстрела был упущен.

– Не стреляй! Не стреляй Саша!! Он сдаётся! – отец Пантелеймон метнулся к участковому, расправив крестом руки.

Лесник отбросил в сторону карабин и опустился на колени.

– Сидеть! – сухо щёлкнули наручники.

Воронцов опустив голову, страшно по-мужски завыл.

– Ну чё, гад, доигрался? – лицо «старлея» было мстительно багровым, – повой, повой… Скоро еще не так завоешь! Панфилов! Веди в машину. Да, позвони в район и скажи «отбой». Взяли голубчика. Одинцов! Проверь что с продавщицей и Прохоровым.

Он повернулся к священнику и медленно, очень медленно, произнёс:

– Не знаю я, уважаемый, есть Бог или нет, не в религиозной семье воспитывался, но в вашем случае – точно есть! Видел. А я привык верить своим глазам. Спасибо, отец!

– Верить или не верить – дело личное, – священник уступчиво наклонил голову, – Христос говорил: «Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет». Благословляю тебя сын мой, будь справедлив и в помыслах честен.

Только сейчас стало заметно как он стар и немощен. Чуть пришаркивая, отец Пантелеймон повернул в сторону церкви и все деревенские, не только бабы, но и мужики, уважительно кланялись ему вслед.

– Да…, вот тебе и Дон Кихот!

«Старлей» потёр ладонью лоб и хмыкнул.

В это время в окно высунулся радостный Одинцов.

– Товарищ старший лейтенант! Пётр Семёнович! – его довольная физиономия вернула «старшого» к реальности, – Живы! И Воронцова, и Прохоров!

– И Прохоров?!

– Так точно! И Прохоров!

Старший опять покачал головой:

– Дон Кихот…, м-да.

ЭПИЛОГ

Кабинет старшего лейтенанта Ерёменко был скучен как любое казённое помещение. Стол, два стула, засохший от заталкиваемых в горшочек «бычков» цветок и непременный пузатый сейф. Истинным украшением милицейского интерьера была молодая женщина лет тридцати с небольшим. Она нервно перебирала пальцами платок, время от времени прикладывая его к заплаканным небесного цвета глазам. Ещё не отхлынувший после захвата, «старшой» искоса поглядывал на жену Воронцова, нетерпеливо постукивая по столу карандашом. Исписанный лист с её показаниями, никуда не годился. Курам на смех. Но ничего исправлять она не хотела.

– Так когда, ты говоришь, заменила ему патроны на холостые?

– Вчера, – Галина ещё ниже опустила голову, – когда он стал орать, что всем покажет. Угрожал. Мне, детям. Взбесился! Вот я, от греха подальше, и выкинула боевые заряды. Как чуяла!

– Ну-ну…

Почувствовав в недоверие в ерёминском голосе, Галина резко подняла голову и неожиданно горячо выпалила:

– Товарищ начальник! Да он неплохой мужик! Шальной только! Афганец. Две медали имеет! Это он из-за меня! Любит сильно! Он ещё до свадьбы вытворял кренделя! И мама моя говорила: «Ой, Галка, всем ревнивцам ревнивец». А если я его любила? И сейчас люблю! Я ж…

– Подожди, подожди Галина! – примирительно поднялась милицейская ладонь, – Не адвокатствуй. Ты вот что проясни. Как с Прохоровым-то получилось?

Голова женщины снова поникла:

– А что с Прохоровым…, наговоры это. В деревне, сами знаете, языки как помело. Треплют, чего сами не знают.

– Я не об этом! Как жив он остался?

– Так что, – в её глазах засветилась усмешка, или это «старшому» только показалось, – Гришка когда в него стрельнул, он со страху за прилавок и завалился. Обгадился даже… А когда падал – черепушкой прямо в стеллаж и сунулся. Ну, где банки с маринадами. И сомлел. Гришка то совсем ошалелый был. Пальнул ещё раз и успокоился. Думал – зашиб. А когда вы приехали – он на вас всё внимание, а этот Прохоров – возьми и очнись. Бежать хотел. А я ему и говорю: «Лежи тихо! Не двигайся! Может и пронесёт. Увидит что живой, добьёт».

– Понятно, – кивнул «старлей», – тактическая уловка.

– Что?

– Это я так. Продолжай.

– А чего продолжать, – шмыгнула Воронцова распухшим носом, – дальше вы сами знаете.

Она помолчала и вдруг исступлённо забормотала:

– А что с Гришей теперь будет, товарищ начальник? Не убил же никого, не ограбил. Ну, шишка у Прохорова, так заживет! Может, не засудят, а?

– Я, Галина Сергеевна, не судья, – вздохнул Ерёменко, – адвоката хорошего нужно. Только хорошие – не дешёво стоят. Вот так то!

– Ну что ж, значит, так тому и быть! – насупилась женщина.

– Ты о чём это?

– А? – она вынырнула откуда-то глубоко из своих мыслей, – да я о быке. О Никаноре нашем.

– А бык тут причём? – удивлённо сморщил брови старший лейтенант.

– Бык? Продам. Вот и деньги на адвоката. Ревнивцем ревнивца выкупать придётся!

– Да, история… – не удержавшись, хмыкнул хозяин кабинета, – ну так иди, Галина! Вопросов больше не имею.

Он задумчиво посмотрел ей в спину и вдруг, вспомнил то, что хотел спросить с самого начала:

– Постой! И всё-таки… – в глазах светился неподдельный интерес, – почему ты именно вчера подменила патроны? Ты говорила, он и раньше буянил и угрожал. Но почему именно вчера?

Помедлив, она достала из сумки, висевшей на плече, маленькое карманное зеркало и положила на стол.

– Не знаю. Смеяться наверно будете. Смотрите. И ни с того, ни с сего. Очень плохая примета. Вот я и подумала…

Зеркало было покрыто сеточкой маленьких трещин.

– Ясно… – Ерёменко осторожно протянул ей кругляшок обратно, – кстати, отец Пантелеймон ваш, написал, что претензий к твоему мужу за стрельбу не имеет. И просил тебе передать, чтобы ты зашла к нему. Помочь тебе собирается. Поняла?

– Поняла. Кивнула она в ответ, – Спасибочки!

Дверь хлопнула, а Ерёменко ещё несколько секунд смотрел ей вслед. Крякнул, почесал нос и повертев в руках листок с её показаниями, снова повторил:

– Да…, история. И даже с Дон Кихотом. Хоть романы пиши. Панфилов! Давай следующего!

ЛАБОРАТОРИЯ МОЛЕКУЛЯРНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ. 2744 год.

– Стас, что с маршрутом? – глава пространственного ориентирования во времени Артур Гаспарян нетерпеливо увеличил голограмму ведущего кэтчера группы «Карма» Лейникера.

– Линда говорит всё идет по плану. Опасности для «дрифтера» нет. Ты зря так переживаешь, Артур.

– Хорошо. Продолжайте. Удачи вам!

Гаспарян устало смежил веки и на мгновение отключился от бесконечного потока поступающих прогнозов. В конце концов, есть аналитики и кэтчеры. А решение по маршруту – он примет позже.

– Удачи всем нам, шеф! – квакнула четырёхмерная прозрачная голова Лейникера и голограмма погасла.