Пролог

С высокого храмового холма старый жрец Гамилькар видел, как римляне тараном выбили ворота крепостной стены, как с пугающим грохотом рухнули две взорванные сторожевые башни рядом с ними…

Ещё не улеглась пыль, а в город первыми ворвались штурмовики-смертники, набранные из бывших иберийских рабов. За ними в проломленные ворота влетела легкая нумидийская конница. Даже здесь, наверху, он слышал стук копыт, воинственные крики победителей, стоны и плач побеждённых.

За конницей в город пришёл огонь. Первыми вспыхнули корабли, прижавшиеся к стенкам внутреннего рейда. От них огонь перекинулся на портовые склады торговой гавани, дома нижнего города, на дворцы богатых купцов и знатных полководцев.

Чёрный дым покрыл великий город и быстро поднимался вверх к храму Эшмуна. Сюда же в надежде на спасение бежали жители. Больше года они защищали свою землю, но сейчас всё было кончено.

– Что делать с пленными, Сципион? – спросил римского командующего легат Клавдий.

– Сколько их?

– Тысячи.

– Молодых и здоровых продайте в рабство. Риму всегда нужны деньги. Остальных на кресты, – распорядился он. – Кресты поставить вдоль берега. Пусть перед смертью попробуют увидеть за морем нашу непобедимую Римскую Империю, которой они хотели противостоять, – добавил Сципион и ядовито рассмеялся.

– Какой-то старик, местный жрец, просит выслушать его.

– Приведи.

Гамилькар не участвовал в сражении, но его белый длинный хитон был в крови раненых мирных жителей, укрывшихся в храме. В складках окровавленной одежды он спрятал узкий длинный нож и мог бы попытаться воткнуть его в горло римского консула, командующего армией. Но он верил в бога и верил в законы божьи. Бог и без его мелкой мести разберётся с теми, кто нарушил правила. Поэтому, когда Гамилькара привели к римлянину, он бросил кинжал к его ногам.

– Я не убью тебя сейчас, – сказал он, глядя в равнодушные глаза своего врага. – Это слишком лёгкая смерть. Всё возвращается. Боль нашего народа вернётся в Рим. Тогда ты узнаешь настоящую боль.

– На крест его! – коротко приказал Сципион. – И прибейте покрепче.

Никогда Гамилькар не видел море таким тихим. Не было даже мелкой ряби. В этом бескрайнем зеркале отражалось небо с редкими вытянутыми вдоль горизонта облаками, ярко раскрашенными заходящим солнцем. Где-то далеко море сливалось с небом и нельзя было понять, где граница между ними. Почему он никогда раньше не обращал внимания на эту красоту? Ведь он всю жизнь прожил здесь, в этом городе. Здесь была его Родина.

Боль прошла. Даже жажда перестала мучить. Некоторые люди, прибитые к кресту, умирают несколько дней, но он был стар и, скорее всего, для него пытка не будет долгой.

Гамилькар вспомнил, как мать приводила его на этот берег, когда он только начал делать первые шаги. Помнил береговую гальку, которая шуршала, когда на неё накатывалась мягкая бирюзовая волна… С тех пор прошла большая жизнь. Он верил, что всё делал правильно. Поэтому не боялся смерти.

Об одном жалел старый храмовый жрец. Хоть он и не сомневался, что возмездие вернётся к нарушившим законы, ему очень хотелось посмотреть на крах Рима своими глазами…

Бог услышал его и, когда он уже потерял счёт часам, в голове у него появились видения. Он увидел то, что произошло в Европе через несколько столетий…

***

Всего через год после Третьей всё-таки вспыхнувшей, но быстро остановленной, большой европейской войны, люди начали забывать, что планета была в шаге от гибели.

Однодневная Третья мировая произошла после грандиозной провокации на атомной электростанции, которая чудом не привела к гибели сотен тысяч людей.

Никто не сомневался, что после того, как Россия победила в честной «драке на кулачках» на ограниченной негласными договоренностями территории «за старыми гаражами», проигравшие европейские элиты  организуют что-нибудь подленькое. За сотни лет они это проделывали часто и раньше у них получалось.

Нервы у русских, действительно, не выдержали, но желаемого результата провокация не принесла. Все закончилось очень быстро.

Места нанесения предупреждающих демонстрационных ударов были  выбраны Россией с хирургической точностью. Жертв почти не было, но отлично снятые и выложенные в сеть кадры приближающегося апокалипсиса быстро охладили воинственный пыл европейских политиков. Хотя, скорее всего, не было никакой воинственности, была кем-то поставлена задача ‒ проверить «пределы допустимого», сделав заложниками этого эксперимента миллионы граждан. Граждане, почувствовавшие пронесшийся очень близко ветер смерти, благодарили бога за спасение и толпами шли в пустующие храмы.

Сразу будто по чьей-то команде о войне перестали писать в прессе и в соцсетях. Оказалось, что если о чём-то не говорят каждую минуту в новостных выпусках, то этого будто бы и не существует. Никто даже не заметил начавшегося суда над выловленными где-то в подвалах и доставленными в Москву членами бывшего украинского правительства.

Жизнь не даёт возможности оглядываться. Каждый день новые важные заботы. Некогда. Всегда некогда. «Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов».

Человек ‒ существо легко приспосабливающиеся и легко забывающее. Таким создан. А иначе бы не выжил.

Но даже спившемуся клошару, живущему в палатке под каменным мостом через Сену, было ясно, что последний звоночек для Европы прозвенел: экономика уничтожена и скоро неизбежно случится новая беда. Она пришла… Правда, совсем с другой стороны.

Глава 1

Со сбывшимися мечтами всегда так: вроде всё произошло как ты хотел, а большой радости почему-то нет. Что-то не то. И совсем не так, как ты представлял. Если быстро не найти новую цель, то сбывшаяся мечта начинает превращаться в болезненное чесоточное напоминание о счастливом периоде, когда в твоей жизни была надежда, которая почему-то превратилась в подгнившую тыкву

В самолете Матвей сидел в кресле у прохода, и когда перед ним никто не маячил, ожидая очереди в туалет, он мог ненадолго вытянуть ноги и облегченно потянуться. Перелёт давался тяжело. Не потому что Матвей был выше среднего роста и места в экономклассе были для него тесноваты ‒ он просто отвык от людей. Ему казалось, что чувствует все их эмоции, все волнения, все переживания. От этого было не по себе, словно смотришь в щель в заборе на что-то запретное и порочное.

Не сходившая с губ улыбка и ироничный взгляд карих глазах придавали его ещё юношескому лицу какую-то беспечность. Из-за этого тем, кто видел Матвея впервые, казалось, что это высокий светловолосый худощавый парень ‒ юноша ветреный и безответственный. Но если присмотреться, то можно было заметить, что это не беспечность легкомысленного разгильдяя, а беспечность человека, который понял, что спорить с судьбой бесполезно, большинство предстоящих событий предотвратить невозможно. Поэтому с проблемами надо начинать бороться по мере их поступления. Нет смысла переживать заранее о том, что ещё не произошло.

Рядом с ним расположился пухленький мужчина с круглой плешью на макушке и с давно не стриженными чёрными с проседью кудряшками вокруг неё. Он был чем-то озабочен, непрерывно ёрзал, доставал из сумки какие-то свёртки, убирал их в карман сиденья перед собой, листал дорожные журналы и каждую минуту смотрел на большой экран своего смартфона.

За ним у окна сидел угрюмый мужчина ‒ болезненно худой, с длинными седыми волосами, зачесанными назад и прихваченными разноцветной резинкой в маленький хвостик. Он не отрываясь смотрел в иллюминатор, за которым было видно лишь крыло самолета и бесконечные ватно-белые облака.

В какой-то момент беспокойный пассажир, решив, что время пришло, достал бумажный пакет с торчащим из него стеклянным горлышком с тёмно- красной винтовой пробкой. Составить ему компанию он предложил только Матвею, демонстративно не замечая своего соседа у окна. Может, Матвей бы и не отказался, но, во-первых, предложение было сделано так, что предполагало лишь вежливый отказ, а во-вторых, Матвей из-за своей работы ещё не мог привыкнуть к незнакомым людям и всего стеснялся.

Работал Матвей предсказателем. Не тем, которые гадают на кофейной гуще или делают расклады на засаленных картах таро. Он был учёным. Предсказателем землетрясений.

После успешной защиты в Питере докторской диссертации неожиданно для всех уехал чуть ли не на край света: в самый сейсмоактивный район мира ‒ на Камчатку. Там получил исследовательскую лабораторию.

Казалось, что ещё надо молодому ученому? Всё, что нужно для работы, у него было. Но лаборатория оказалась стареньким домиком в 30 километрах от ближайшего жилья. Оборудование было древним, а с людьми можно было общаться только через плохо работающий спутниковый интернет.

Из плюсов было только расположение.

Давным-давно этот домик в живописной бухте Тихого океана построили местные рыбаки. Домик выкупила Академия наук, и после небольшого ремонта сделала из него пункт наблюдения за многочисленными вулканами.

И хотя с крыльца по утрам можно было смотреть на играющих в бухте касаток, а прямо за окнами начинался горный хребет, окружающий сверкающую на солнце заснеженную вершину Ключевской сопки, желающих поработать здесь было мало. Да и те, кто соглашался, выдерживали недолго.

Каждый день проснувшись Матвей задавал себе вопрос: «Разве не этого ты хотел? Разве не об этом ты мечтал?»

Но исследовать ничего не хотелось.

На какое-то время он увлёкся йогой и восточными религиями. Часами сидел в позе лотоса на продуваемом песчаном берегу около скатившихся со скал огромных черных глыб и пытался медитировать. Но в голове, вместо обещанной нирваны и спокойствия, раз за разом появлялись мысли и воспоминания, от которых он хотел избавится. Матвей решил, что так можно сойти с ума, и от йоги перешёл к российским духовным практикам ‒ к охоте и рыбалке. Вот только бесцельно убивать птиц и зверушек он не мог, поэтому с охотой тоже пришлось завязать.

Зато у него появился знакомый медведь, который постоянно крутился рядом с его домиком. Отношения у них были сложные. Поначалу медведь хотел просто сожрать Матвея, но потом почему-то передумал. Может быть, потому что Матвей вместо того, чтобы  пристрелить его из старого штатного карабина, стал подкармливать зверя, нарушая все правила взаимоотношений людей и зверей.

На станции был старый катушечный магнитофон с сотней бобин, на которых была записана вся лучшая мировая музыка от Beatles и Pink Floyd до Чайковского и Вагнера. От хорошей музыки становилось грустно. Хорошим надо делиться. А если делиться не с кем, то зачем оно вообще… это хорошее?..

К исследованиям он окончательно остыл. Ему казалось, что его работа никого не интересует, а начальство держит его только для того, чтобы получить побольше денег из бюджета.

Отвлечься от ненужных мыслей помогал старый грузовичок. Если погода позволяла, Матвей целыми днями ковырялся с ним под хлипким  навесом. От грузовичка зависела его связь с людьми, а значит жизнь. Ему нравилось, что в общении с машиной всё было просто и понятно. Потратил на неё время и силы ‒ она ответила тебе ровной работой двигателя.

«Вот бы так было с людьми, – думал Матвей. – Но, к сожалению, у людей ответная реакция совершенно непредсказуема».

Лето Матвей продержался. Парился в бане, выскакивая из парилки прямо в пенные океанские волны. Но к осени накатила тоска.

Как бы он не хотел себя обмануть, но ему пришлось признать, что причиной его отъезда из Питера была не тяга к науке, а сбежавшая девушка.  Девушка, для которой он хотел свернуть горы, пошла к своему счастью более короткой дорогой: вышла замуж за богатого человека и уехала совсем в другую сторону. В другой мир. А попытка Матвея спрятаться от горьких воспоминаний в личной ракушке на краю света провалилась.

Его воспитывала бабушка. Мама, которая даже не знала, кто отец её ребенка, после рождения сына попыталась начать новую жизнь. Увлеклась религией, часто ходила в церковь и даже нашла себе духовника. Поэтому назвала сына в честь известного апостола. Но скоро её порыв иссяк. Она отвезла ребенка к бабушке, а сама опять пустилась во все тяжкие…

Мария, девушка, которую любил Матвей, наоборот, была папина дочка. Уже в 10 лет она умела насаживать червяка на крючок, могла отличить рожковый ключ от накидного, и знала, как незаметно спрятать от мамы случайно разбитую чашку. Чуть с опозданием, но в их семье всё-таки родился мальчик. С появлением братика все заботы родителей переключились на него.

Они познакомились в школе. Хотя Мария утверждала, что они с Матвеем сидели рядом на горшках ещё в детском саду. Маша уже тогда была красавицей, о дружбе с которой можно было только мечтать. Подруг, естественно, у неё не было, и эти два, по разным причинам одиноких ребенка, стали лучшими друзьями. «Маня с Мотей» называли их завистники, от которых Мария постоянно защищала Матвея, используя всё, что подворачивалось ей под руку. Один раз она так разошлась, что отправила местного дворового хулигана на больничную койку, устроив ему сотрясение маленького мозга крепкой толстой палкой.

Но год назад всё изменилось: Мария поменяла своё имя на Марлен, создала каналы в социальных сетях, а потом, ничего никому не сказав, вышла замуж и уехала с богатым мужем в Германию.

Первое время Матвей считал это предательством. Ему казалось, что их отношения были ясны, понятны и оставалось лишь согласовать дату свадьбы. Потом он научился находить причины, которые могли оправдать её поступок. А ещё через пару месяцев внушил себе, что главной причиной её бегства был он сам.

На Камчатке, в следствии беспрерывного самокопания, у него появилась мысль, что он неудачник. И надежда на то, что если получится вернуть Марию, то вернётся и всё остальное. Как чеховские три сестры верили, что стоит им вернуться в Москву, то сразу решатся все их личные проблемы, так и Матвей убедил себя в том, что если они с Машей будут вместе, то его жизнь опять наполнится смыслом.

В последний день лета Мария написала ему, что ушла от мужа. «Это судьба», – решил Матвей.

Правдами и неправдами, выбив маленький отпуск, визу и билеты в Германию, он летел на встречу с любимой.

Его воспоминания прервала драка. Это в голливудских фильмах можно долго и пошло шутить о родителях оппонента. В русскоязычной среде после негативного упоминания матери одного из участников конфликта по традиции сразу начинается мордобой.

Таким был закономерный финал разборок пассажиров, которые сидели  рядом с Матвеем. Их спор начался из-за разного подхода к последним мировым событиям. Поводом была, конечно, недавняя война.

Постоянно менявшиеся европейские лидеры хоть и признавали, что мир был на краю пропасти и что только чудо остановило цивилизацию от самоуничтожения, все свои выступления продолжали заканчивать словами о том, что угроза сохраняется. И это угроза находится на Востоке. Со всех трибун они заявляли: «Для Европы вопрос ликвидации этой угрозы ‒ вопрос жизни и смерти. Россия должна быть разрушена». Народ верил… Народу нравятся сказки.

Сотни лет европейцы жили, сытно и вкусно кушали за счёт колоний. Сначала это был банальный грабёж диких племен. Потом деньги, украденные у колоний и вложенные в европейскую науку и образование, сделали Европу мировым центром просвещения и культуры. Европа начала продавать знания тем же колониям… Когда колониям что-то не нравилось в этой схеме, к ним  шли босые проповедники-идеологи с правильными теориями и отправлялись корабли с солдатами и с мешочками пряников. Вместе они убирали возомнившую о себе старую власть и ставили на трон тех, кого такое положение вещей полностью устраивало.

Постепенно центр мира переехал на другой берег Атлантики, за океан. Туда же уехали талантливые, работящие, хорошо обученные люди. Там они разогнали коренных жителей и построили сильное и богатое государство. Европа стала ненужной. Ещё какое-то время она жила за счёт инерции и возможности печатать свою валюту… но мир быстро менялся.

Естественный цикл жизни этого региона подошёл к концу. Две проигранные большие войны двадцатого века превратили Европу в жалкую иждивенку на шее у богатого заокеанского родственника.

Стало очевидным, что эту приживалку ждёт судьба древних империй, от которых остались лишь занесённые песком пирамиды. И совсем скоро  европейские культурные святыни за пару монет будут показывать туристам    пришедшие из других стран народы с совершенно другими традиционными ценностями.

Последней надеждой Европы казалась Россия. Точнее, её ресурсы. Немецкие политики опять заговорили о несправедливом  распределении природных богатств, намекая на то, что надо делиться. Добровольно россияне делиться не хотели. Очередная военная попытка развалить российскую государственность и ограбить её народ тоже провалилась. Европейские элиты не знали, что делать дальше, и лишь осторожно грозились кулачками и бессмысленно шипели, как состарившиеся и потерявшие свой яд змеи.

Собственно, конфликт в самолёте и произошёл из-за разницы в подходах ‒ кто кому что должен. Оказалось, что оба соседа Матвея понимают русский язык. Инициатором конфликта был пассажир с хвостиком, сидящий у окна. Сначала он горячо доказывал пухленькому, порозовевшему от выпитого мужчине, что роль России в мире крайне негативная. Потом заговорил о скверных чертах характера её жителей. Потом перешёл к конкретным упрёкам, считая, что именно россияне виновны во всех мировых проблемах. Ну и, естественно, скатился до прямого обвинения в произошедшем выпившего толстячка, зачисленного им в ярые русофилы.

– Всех русских надо изолировать в резервациях, а ресурсы передать в пользование народам, которые много веков страдали от действий России. Например, нам, полякам…

– Ты бы просто попросил ‒ я бы тебе налил, – язвительно ответил толстяк. – При чём здесь угнетенные народы и резервации?

– Да вы за свою водку мать родную продадите.

С этого момента конфликт перешёл в острую стадию и закончился  обменом ударами, которые не могли причинить соперникам большого ущерба по причине их возраста и отсутствием места для хорошей драки. Всё же допинг из алкоголя помог толстяку. Если бы не вмешавшаяся стюардесса, то поляку стало бы очень невесело. Он успел пропустить один прямой в нос и пару хороших боковых затрещин. Стюардесса вовремя увела его на другое место, а разгоряченный дракой и алкоголем толстяк кричал вслед:

– Вы еще за Освенцим не ответили, нацисты поганые!

Задыхающийся, но довольный, он плюхнулся в кресло и обратился к Матвею:

– Ведь всё они знают, всё понимают. Понимают, что давно превратились в ленивых, завистливых, трусливых тварей, которые только и могут сапоги хозяину вылизывать. Англичанам вылизывали. Наполеону. Гитлеру. Сталину… Теперь не знают, ещё кому вылизать ‒ вот и бесятся от бессилия. Ненавидят себя за это и ненавидят всех остальных. Ищут виноватых… нас, евреев; вас, русских… Эта тварь выросла в сытой Европе с геранью на окнах, а я в свердловской подворотне. Там тоже приходилось каждый день доказывать, что еврей ‒ это не всегда очкастый ботаник…

Он посмотрел вокруг и налил водки в пластиковый стаканчик.

– Будешь? – и не дожидаясь ответа выпил сам. – А ведь хороша. Я про стюардессу. Какие ноги, какая грудь, какая грация. Сразу видно ‒ женщина с большой буквы.

Наверное, эта доза была лишней. Он быстро забыл про конфликт, закрыл глаза и сладко улыбнулся, что-то вспоминая.

– Женщины ‒ это единственное, ради чего стоит жить и работать… Без них бы мужики до сих пор в пещерах сидели. А так ‒ конкуренция за красивую бабу заставила нас оторвать жопу от костра.

Он глубоко втянул воздух, медленно выдохнул и, не открывая глаз, погладил себя по животу.